I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
22 августа. 1968 года
I am
vazart


                             Судить о нем не должно,
                                   ... он сам виновник всех своих злосчастных бед,
                                      Терпя, чего терпеть без подлости - не можно..."
                                 
   Н. Карамзин



…Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
…Здесь мосты, словно кони —
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!

Здесь, над винною стойкой,
Над пожаром зари
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Что пойди — повтори!
Все земные печали —
Были в этом краю…
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!

Мальчишки были безусы,
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые ездить воды —
Они ж по ночам:
«Отчизна!
Тираны! Заря свободы!»
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И я восклицал: «Тираны!»
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро,
(Отнюдь не угрозой чести!)
Казалось, куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?!
…Болят к непогоде раны,
Уныло проходят годы…
Но я же кричал: «Тираны!»
И славил зарю свободы!

Повторяется шепот,
Повторяем следы.
Никого еще опыт
Не спасал от беды!
О, доколе, доколе,
И не здесь, а везде
Будут Клодтовы кони
Подчиняться узде?!
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданьи полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!


22 августа 1968, "Петербургский романс", Александр Галич.


   Памяти Марины Цветаевой

И в грохоте колёсных скрипов
Привидиться ль могло во сне,
Что я очнусь от страшных всхлипов
На необъявленной войне.

Очнусь один в чужой квартире,
Услышу крики за стеной,
И кровь мелькнёт в молчащей лире
И на булыжной мостовой.

И я чужой с людьми чужими,
Здесь оглянусь навек иным,
И звонкое России имя
Мне станет именем глухим.

И я другой увижу Прагу,
Мою славянскую сестру, —
Ещё вчера с ней пили брагу
И целовались на пиру.

И голос мне подаст Марина
Уже на гаснущей волне, —
— Не мучься, я была безвинна,
И ты безвинный на войне.

И лист протянет мне с конвертом, —
Россия вновь сошла с ума,
Но ты пекись о каждом смертном,
Ни кровь, ни близкая тюрьма,

Ни дочь твоя, ни дым из о́кон
Чтобы не стёрли правды дней,
И пал я ниц пред одинокой
И вечно так стою пред ней.


<1968>, Прага. Григорий Корин.


А теперь выдержки из дневников.

ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ

22 августа. Вчера 21-го с самого утра стало известно, что советские войска вступили в Чехословакию.
Так начался этот новый акт нашей страшной трагедии. Назвать ее каким-то определенным именем, определить настоящую сущность пока невозможно. Ясно, что это — победа возрождающегося сталинизма и во вне и внутри нашей страны. Победа сталинизма и хамства. Говорят, что решение об этой акции было принято на Пленуме ЦК 20-го во вторник. Во вторник же Би-Би-Си передавало об этом Пленуме, не зная, видимо, чему он был посвящен.
Вчера же, только мы с Зоей вернулись из города, зашел Твардовский. Он в ужасе от происходящих событий. К нему приехали его друзья из редакции и посоветовали: не показываться в городе, чтобы не вынуждать себя на всякие голосования.


ЮРИЙ НАГИБИН

22 августа. Вернулся из Ленинграда, куда ездил на машине. Ездил сложно, тяжело, пьяно, а кончил поездку трезво, нежно и печально, как в прежние времена, когда душа еще была цела во мне. И этим я обязан молодой женщине, чуть смешной и остропритягательной, рослой, с тонкой талией и тяжелыми бедрами, полными ногами и узкими руками, странно, как-то вкось разрезанными глазами и большим нежным ртом. Я прожил с ней после мелкого, пустого распутства пять таких дней любви, каких не знал во всю жизнь.
У нее странная (как и всё в ней и вокруг нее) квартира на Мытнинской улице, возле Суворовского проспекта: гигантский зал, затем еще одна небольшая, вовсе не обставленная комната и кухонька, в которую вмонтирована ванна. У нее удивительно налаженное, оснащенное в мелочах хозяйство, но нет платяного шкафа, и одежда висит прямо на стене, на гвоздях. Акустика двора такая, что ночью кажется, будто по квартире ходят люди, разговаривают, смеются, кашляют, харкают. Порой это ощущение достигает обморочной силы.
Наша любовь творилась в дни, когда над миром нависла угроза гибели, и я вдруг обнаружил в себе «красивого героя» из фильма «Хиросима — любовь моя», но это открытие не принесло мне ни гордости, ни счастья.
Давно я не жил так остро и нежно, без рисовки и ломанья, без мести кому-то, чистой сутью переживания. Спасибо этим дням, вновь включившим в себя и Петергоф, и Царское Село, и Павловск, и Эрмитаж, и ночной Ленинград. Алла вернула мне мой Ленинград, всё, что было до нее, порой окрашивалось трогательностью, но не дорого стоило. Я думал, что еду за утками, а съездил за собой. На охоту же в северные места так и не попал, но ничуть о том не жалею.




?

Log in

No account? Create an account