?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
19 декабря. Между правдой и сказкой
Сокол
vazart
идет жизнь. Посмотрим на их взаимоотношения в литературе, театре и кино з дневниковых записей Михаила Пришвина, Евгения Шварца, и Олега Борисова.

Михаил Пришвин.

1944:

19 Декабря. Наконец-то тихий мир и светло. Заключенный в нашей квартире кот орет, то сидит на окошке и вертит головой, следя за полетом ворон и галок, то совсем уж не зная, куда девать избыток сил, разбежится в коридоре, прыгнет до полстены и отскочит от нее как мяч, и заорет во весь дух. Смотрю на кота, заключенного в камне и стекле, и сам себе думаю, что и ведь тоже так в Советском Союзе и мои писания не больше как прыжки на стену: тоже прыгнешь и потом орешь и дожидаешься, когда придет охота еще прыгнуть.
Разве описать для детей машину?
Возможное начало рассказа о машине. Прежде чем жаловаться на машину, надо вникнуть и в положение Семена Лазаревича, директора ремонтного завода автомобилей марки М-1 («Эмка»). Запасных частей во время войны вообще у нас в Союзе кот наплакал, а есть и такие, что достать вообще невозможно, скажем, например, хвостовик, соединяющий трансмиссию заднего моста. И вот приехал с фронта генерал, присылает на буксире свою машину и требует, чтобы через три часа был поставлен новый хвостовик. – Будет сделано, – отвечает С. Л. и зовет главного инженера. – Есть хоть один хвостовик? – Нет, но мы сделаем, какой срок? – Три часа!
Нельзя писать: на заводе не может не хватать запчастей, и мое начало – есть новый прыжок на стену.


1945:
19 Декабря. Никола подмостил. Минус 20 (Николин день).
...Так вот, рождается сказка не только в борьбе с усталостью, механизмами, но также и в борьбе с правдой. Если бы можно было сочетать сказку с правдой? Можно. Это легенда, это Евангелие...
...Может быть, и вся жизнь в глубине своей состоит в этой борьбе правды за истинную сказку, а сказки за истинную правду.
Свет без восхода светила и тьма без заката. Свет и тьма от поворота штепселя.
Раздумывая о животной жизни, люди делают заключение: самец ловит самку. Но попробуй по этой формуле поймать женщину, и у тебя в руках будет блядь. Чтобы действительно поймать женщину, ты должен создать сказку своей личности (Иван-царевич), представиться ей не тем, чем кажешься, а что в тебе действительно есть...
...Правда и сказка.
Влюбленность – это сказка. А роды – это правда. Ребенок – это правда любви.
Но что ребенок этот единственный, и будущий гений – это сказка матери, и самая могучая: сердце матери есть поприще, где сама сказка хочет быть правдой.



Евгений Шварц.

1952:

19 декабря. Без огня моей любви я опустел. Мне не хочется рассказывать о тех годах ( примечание: между 1914 и 1921 годом). Я просто жил и хотел нравиться, только нравиться, во что бы то ни стало; куда меня несло, туда я и плыл, пока несчастья не привели меня в себя и я не попал в Петроград 21 года артистом Театральной мастерской. Я был женат, несчастен в семейной жизни, ненавидел свою профессию, был нищ, голоден, худ, любим товарищами и весел, весел до безумия и полон странной веры, что все будет хорошо, даже волшебно.

1956:
•19 декабря. Кончается съемка «Дон Кихота». Вчера Козинцев решил показать картину в приблизительно смонтированном состоянии работникам цехов — осветителям, монтерам, портнихам. Полный зал. Утомленные или как запертые лица. Как запертые ворота. Старушки в платочках. Парни в ватниках. Я шел спокойно, а увидев даже не рядового зрителя, а такого, который и в кино не бывает, испугался. Девицы, ошеломленные собственной своей судьбой женской до того, что на их здоровенных лицах застыло выражение тупой боли. Девицы развязные, твердо решившие, что своего не упустят, — у этих лица смеющиеся нарочно, без особого желания, веселье как униформа. Пожилые люди, для которых и работа не радость и отдых не сахар. Я в смятении.
Как много на свете чужих людей Тебя это не тревожит на улице и в дачном поезде, но тут, в зале, где мы будем перед ними как бы разоблачаться — вот какие мы в работе, судите нас! — тут становится жутко и стыдно. Однако отступление невозможно. Козинцев выходит, становится перед зрителями, говорит несколько вступительных слов, и я угадываю, что и он в смятении. Но вот свет гаснет. На широком экране ставшие столь знакомыми за последние дни стены, покрытые черепицей крыши, острая скалистая вершина горы вдали — Ламанча, построенная в Коктебеле. Начинается действие, и незнакомые люди сливаются в близкое и понятное целое — в зрителей. Они смеются, заражая друг друга, кашляют, когда внимание рассеивается, кашляют все. Точнее, кашлянет один — и в разных углах зала, словно им напомнили, словно в ответ, кашлянут еще с десяток зрителей. Иногда притихнут и ты думаешь: «Поняли, о, милые!» Иногда засмеются вовсе некстати. Но самое главное чудо свершилось — исчезли чужие люди, в темноте сидели объединенные нашей работой зрители. Конечно, картина будет торжеством Толубеева. Пойдут восхвалять Черкасова по привычной дорожке. Совершенно справедливо оценят работу Козинцева. Мою работу вряд ли заметят. (Все это в случае успеха.) Но я чувствую себя ответственным наравне со всеми и испытываю удовольствие от того внимания, с которым смотрят на этом опасном просмотре, без музыки, с плохим звуком, приблизительно смонтированную картину. Черкасов, уже давший в заграничные газеты различные сообщения о своей работе, ведущий дневник, с тем, чтобы потом выпустить книгу «Как я создал роль Дон Кихота», после просмотра находится в необычном состоянии. Обычная его самоуверенность как бы тускнеет.



Олег Борисов.

1991:

19 декабря. Разговор. (На тему известной сценки)
— Вот и встретились... Не таким себе представлял?
— Что-то непривычно. Другой человек... Сколько тебе сейчас?
— Шестьдесят два стукнуло... (Долго рассматривают друг-друга.) Скажи, а зачем эти усики? Сбрей совсем или уж отрасти бороду, как у меня. Трагикам без бороды нельзя. Хотя где они сейчас, трагики?
— Что, нет совсем?
— Представь себе. Все свой талант разменяли.
— Хорошо тебе... У тебя что ни слово, то мысль умная. И все это не спеша, без суеты. Ведь и в деньгах, наверное, не нуждаешься? На хорошие сигареты хватает...
— С этим завязано. Здоровье не позволяет. (Достает из внутреннего кармана пачку «Мальборо».) Угощайся, ты таких отродясь не видел. Несколько затяжек себе позволяю, но это в минуты расстройства.
— Отчего ж так?
— Характер, братец. Ты ж меня знаешь — самогрызством занимался, другим спокойно жить не давал. Один скоморох так и вылепил: «Как ты надоел со своими вопросами! Вот придет режиссер и все сделает». Я потом еще со многими режиссерами ссорился. Неуважение, братец, интриги, искусства не ценят, все копеечники...
— Да ведь и у меня то же самое, и я нигде не ужился.
— Ты... тоже! Сравнял ты себя со мной.
— (Обидясь.) Еще у меня-то характер лучше твоего, я смирнее, покладистей.
— Что-о?
— Правду говорю. Сколько на вторых ролях сидел и все терпел, терпел... Хорошие сигареты. А водочку потягиваешь, как и я?
— К водочке не переменился. Только теперь не с гостями больше, не с братьями по цеху, а дома, у семейного очага.
— С семьей ведь это я потрафил. Не жалуешься? А ремесло? Я овладевал им с риском для жизни. На съемках сам с моста прыгал, помнишь?
— Разве это ремесло? Я сейчас до таких глубин дошел — как душу свою искушать, как не навязывать мысли, а разрывать. Это тебе не с моста прыгать. Только для нас, трагиков, пьес сейчас не пишут. Не наше время, говорят. А вот тебе бы цены не было — с твоей-то улыбочкой... Хочешь, роль подброшу? Композитора одного сыграть, Хейфец фамилия. В гротесковом ключе... Уж больно неохота.
— Я бы с радостью...
— Значит, договорились. А я пока снег расчищать буду... Что-то глаза слезятся. Это всегда в ветреную погоду... (Вытирает глаза платком.)