Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

19 декабря. Между правдой и сказкой

идет жизнь. Посмотрим на их взаимоотношения в литературе, театре и кино з дневниковых записей Михаила Пришвина, Евгения Шварца, и Олега Борисова.

Михаил Пришвин.

1944:

19 Декабря. Наконец-то тихий мир и светло. Заключенный в нашей квартире кот орет, то сидит на окошке и вертит головой, следя за полетом ворон и галок, то совсем уж не зная, куда девать избыток сил, разбежится в коридоре, прыгнет до полстены и отскочит от нее как мяч, и заорет во весь дух. Смотрю на кота, заключенного в камне и стекле, и сам себе думаю, что и ведь тоже так в Советском Союзе и мои писания не больше как прыжки на стену: тоже прыгнешь и потом орешь и дожидаешься, когда придет охота еще прыгнуть.
Разве описать для детей машину?
Возможное начало рассказа о машине. Прежде чем жаловаться на машину, надо вникнуть и в положение Семена Лазаревича, директора ремонтного завода автомобилей марки М-1 («Эмка»). Запасных частей во время войны вообще у нас в Союзе кот наплакал, а есть и такие, что достать вообще невозможно, скажем, например, хвостовик, соединяющий трансмиссию заднего моста. И вот приехал с фронта генерал, присылает на буксире свою машину и требует, чтобы через три часа был поставлен новый хвостовик. – Будет сделано, – отвечает С. Л. и зовет главного инженера. – Есть хоть один хвостовик? – Нет, но мы сделаем, какой срок? – Три часа!
Нельзя писать: на заводе не может не хватать запчастей, и мое начало – есть новый прыжок на стену.


1945:
19 Декабря. Никола подмостил. Минус 20 (Николин день).
...Так вот, рождается сказка не только в борьбе с усталостью, механизмами, но также и в борьбе с правдой. Если бы можно было сочетать сказку с правдой? Можно. Это легенда, это Евангелие...
...Может быть, и вся жизнь в глубине своей состоит в этой борьбе правды за истинную сказку, а сказки за истинную правду.
Свет без восхода светила и тьма без заката. Свет и тьма от поворота штепселя.
Раздумывая о животной жизни, люди делают заключение: самец ловит самку. Но попробуй по этой формуле поймать женщину, и у тебя в руках будет блядь. Чтобы действительно поймать женщину, ты должен создать сказку своей личности (Иван-царевич), представиться ей не тем, чем кажешься, а что в тебе действительно есть...
...Правда и сказка.
Влюбленность – это сказка. А роды – это правда. Ребенок – это правда любви.
Но что ребенок этот единственный, и будущий гений – это сказка матери, и самая могучая: сердце матери есть поприще, где сама сказка хочет быть правдой.



Евгений Шварц.

1952:

19 декабря. Без огня моей любви я опустел. Мне не хочется рассказывать о тех годах ( примечание: между 1914 и 1921 годом). Я просто жил и хотел нравиться, только нравиться, во что бы то ни стало; куда меня несло, туда я и плыл, пока несчастья не привели меня в себя и я не попал в Петроград 21 года артистом Театральной мастерской. Я был женат, несчастен в семейной жизни, ненавидел свою профессию, был нищ, голоден, худ, любим товарищами и весел, весел до безумия и полон странной веры, что все будет хорошо, даже волшебно.

1956:
•19 декабря. Кончается съемка «Дон Кихота». Вчера Козинцев решил показать картину в приблизительно смонтированном состоянии работникам цехов — осветителям, монтерам, портнихам. Полный зал. Утомленные или как запертые лица. Как запертые ворота. Старушки в платочках. Парни в ватниках. Я шел спокойно, а увидев даже не рядового зрителя, а такого, который и в кино не бывает, испугался. Девицы, ошеломленные собственной своей судьбой женской до того, что на их здоровенных лицах застыло выражение тупой боли. Девицы развязные, твердо решившие, что своего не упустят, — у этих лица смеющиеся нарочно, без особого желания, веселье как униформа. Пожилые люди, для которых и работа не радость и отдых не сахар. Я в смятении.
Как много на свете чужих людей Тебя это не тревожит на улице и в дачном поезде, но тут, в зале, где мы будем перед ними как бы разоблачаться — вот какие мы в работе, судите нас! — тут становится жутко и стыдно. Однако отступление невозможно. Козинцев выходит, становится перед зрителями, говорит несколько вступительных слов, и я угадываю, что и он в смятении. Но вот свет гаснет. На широком экране ставшие столь знакомыми за последние дни стены, покрытые черепицей крыши, острая скалистая вершина горы вдали — Ламанча, построенная в Коктебеле. Начинается действие, и незнакомые люди сливаются в близкое и понятное целое — в зрителей. Они смеются, заражая друг друга, кашляют, когда внимание рассеивается, кашляют все. Точнее, кашлянет один — и в разных углах зала, словно им напомнили, словно в ответ, кашлянут еще с десяток зрителей. Иногда притихнут и ты думаешь: «Поняли, о, милые!» Иногда засмеются вовсе некстати. Но самое главное чудо свершилось — исчезли чужие люди, в темноте сидели объединенные нашей работой зрители. Конечно, картина будет торжеством Толубеева. Пойдут восхвалять Черкасова по привычной дорожке. Совершенно справедливо оценят работу Козинцева. Мою работу вряд ли заметят. (Все это в случае успеха.) Но я чувствую себя ответственным наравне со всеми и испытываю удовольствие от того внимания, с которым смотрят на этом опасном просмотре, без музыки, с плохим звуком, приблизительно смонтированную картину. Черкасов, уже давший в заграничные газеты различные сообщения о своей работе, ведущий дневник, с тем, чтобы потом выпустить книгу «Как я создал роль Дон Кихота», после просмотра находится в необычном состоянии. Обычная его самоуверенность как бы тускнеет.



Олег Борисов.

1991:

19 декабря. Разговор. (На тему известной сценки)
— Вот и встретились... Не таким себе представлял?
— Что-то непривычно. Другой человек... Сколько тебе сейчас?
— Шестьдесят два стукнуло... (Долго рассматривают друг-друга.) Скажи, а зачем эти усики? Сбрей совсем или уж отрасти бороду, как у меня. Трагикам без бороды нельзя. Хотя где они сейчас, трагики?
— Что, нет совсем?
— Представь себе. Все свой талант разменяли.
— Хорошо тебе... У тебя что ни слово, то мысль умная. И все это не спеша, без суеты. Ведь и в деньгах, наверное, не нуждаешься? На хорошие сигареты хватает...
— С этим завязано. Здоровье не позволяет. (Достает из внутреннего кармана пачку «Мальборо».) Угощайся, ты таких отродясь не видел. Несколько затяжек себе позволяю, но это в минуты расстройства.
— Отчего ж так?
— Характер, братец. Ты ж меня знаешь — самогрызством занимался, другим спокойно жить не давал. Один скоморох так и вылепил: «Как ты надоел со своими вопросами! Вот придет режиссер и все сделает». Я потом еще со многими режиссерами ссорился. Неуважение, братец, интриги, искусства не ценят, все копеечники...
— Да ведь и у меня то же самое, и я нигде не ужился.
— Ты... тоже! Сравнял ты себя со мной.
— (Обидясь.) Еще у меня-то характер лучше твоего, я смирнее, покладистей.
— Что-о?
— Правду говорю. Сколько на вторых ролях сидел и все терпел, терпел... Хорошие сигареты. А водочку потягиваешь, как и я?
— К водочке не переменился. Только теперь не с гостями больше, не с братьями по цеху, а дома, у семейного очага.
— С семьей ведь это я потрафил. Не жалуешься? А ремесло? Я овладевал им с риском для жизни. На съемках сам с моста прыгал, помнишь?
— Разве это ремесло? Я сейчас до таких глубин дошел — как душу свою искушать, как не навязывать мысли, а разрывать. Это тебе не с моста прыгать. Только для нас, трагиков, пьес сейчас не пишут. Не наше время, говорят. А вот тебе бы цены не было — с твоей-то улыбочкой... Хочешь, роль подброшу? Композитора одного сыграть, Хейфец фамилия. В гротесковом ключе... Уж больно неохота.
— Я бы с радостью...
— Значит, договорились. А я пока снег расчищать буду... Что-то глаза слезятся. Это всегда в ветреную погоду... (Вытирает глаза платком.)
Tags: 19, 19 декабря, 1944, 1945, 1952, 1956, 1991, 20 век, Евгений Шварц, Михаил Пришвин, Олег Борисов, декабрь, дневники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments