Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

19 января. В СССР

с почти начала до почти конца. Из дневников деятелей культуры.

Композитор Сергей Прокофьев, уехавший из России в Америку в 1918 году, при въезде в 1927 году на территорию Советского Союза делает большую запись:

Спали мало, так как рано утром границы, сначала латвийская, потом русская. Ввиду заколоченного умывальника пришлось бегать умываться в общую уборную, но там вода настолько ледяная, что пальцы коченели. На латвийской границе таможенники ничего не смотрели, и мы пили кофе на вокзале. Опять приходили мысли: теперь последний момент, когда ещё не поздно повернуть оглобли. Ну хорошо, пускай это очень стыдно, но в конце концов на это можно пойти, если вопрос идёт чуть ли не о жизни.
Между тем, к нашему поезду прицепили какой-то крошечный служебный паровозик. Был дивный солнечный день без облачка. Мороз минус двенадцать Реомюра.
Так с этими рассуждениями мы сели в поезд и поехали в страшную СССРию. Переезд от латвийской границы до русской длился около часу. Мелькнул латвийский пограничный пост, затем засыпанная снегом канава, которая и есть граница, и поезд проехал под аркой, на которой написано «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Около рельс стоял русский солдат в матерчатой каске и длинной до пят шинели. Поезд остановился и принял солдата, который через минуту появился у нашего купе и отобрал паспорта.
Вскоре приехали в Себеж, русскую таможню. Появился носильщик и забрал наши вещи. Когда их расположили на таможенном прилавке, я первым долгом спросил, получена ли телеграмма об имевшем быть проезде Прокофьева. Телеграмма оказалась, и это сразу дало приятный тон осмотру багажа. Смотрели поверхностно, немножко перелистывали французские книги по музыке, которые я вёз для Асафьева. Большой сундук и мешок для Персимфанса (с тростниками) шли прямо в Москву. Впрочем, заставляли подписать бумажку о том, сколько каких носильных вещей мы везём с собой, причём они не могли понять, что такое пижама, а Пташка — что такое ночная кофточка. Вообще же были вежливы, даже с еврейкой, у которой рядом с нами отобрали целый ряд вещей. У другой дамы отобрали детские туфли. Это огорчило Пташку и дало повод вспомнить Святослава. После того, как осмотр кончился, носильщик потащил наши вещи обратно в вагон. На стене написано, что за перенос вещей надлежит уплачивать — четвертак за штуку. Пташка советует прибавить на чай, но я лояльно возразил, что раз установлена такса, то в коммунистической стране сверх неё на чай не дают, — и не дал.
До отхода оставался час, был полдень, и мы отправились в вокзальный буфет завтракать. С любопытством рассматривали лиц, пришедших туда же, по-видимому, из числа служащих на станции в таможне и спрашивающих служебные обеды. У всех вид здоровый, спокойный, солидный, вежливый. Многие из простых стараются есть по возможности прилично, глупостей не говорят. После обеда я сунулся купить шоколаду, но он оказался в пять раз дороже, чем в довоенное время, и плохого качества. Впрочем, может быть дерут на пограничном вокзале. Вернулись в вагон и поезд отъехал.
Вокруг беспредельная снежная пелена. У самого полотна снег имеет вкусный вид, точно сбитые сливки. При поезде нет вагона-ресторана, поэтому на больших станциях бегали в буфет и покупали бутерброды. Достали кучу московских газет; несмотря на то, что станция была не особенно большая, у газетчика оказались все музыкальные и художественные журналы. Смотрел, что пишут по поводу моего приезда. Но пишут мало — в газетах главным образом речи политических лидеров. Впрочем, мелькнула заметка о том, что по поводу приезда Прокофьева организован комитет встречи, со включением в него Асафьева в качестве представителя от Ленинграда. Я больше всего боюсь официальностей. Но хорошо, если будет Асафьев: он по крайней мере скажет, как надо себя держать.


Писатель Михаил Пришвин, верующий в Бога, никуда не уезжал, жил, пытаясь постепенно приспособиться к условиям нового строя.

1930 (Сергиев Посад):

Весь день отделывал снимки колокола. «Разрушьте храм сей»... На какие-нибудь 30 верст, а мой колокол будет звонить по всей земле, на всех языках. Но... Вот это «но» и завлекает в тему: какое должно быть мое слово, чтобы звучало как бронза!
Все это время лебедкой поднимали высоко язык большого колокола и бросали его на куски Карнаухого и Большого, дробили так и грузили. И непрерывно с утра до ночи приходили люди и повторяли: трудно опускать, а как же было поднимать.
Внутренность нашего большого колокола, под которым мы живем, была наполнена туманом: чуть виднелась колокольня, но резко слышались металлические раскаты лебедок, управляющих движением большого колокола на пути по крыше, с которой сегодня он должен свалиться, будто в высоте были слышны раскаты аэроплана, который, наверно, летел над туманом, залитый лучами солнца, и летчику мы были тут в тумане, как мухи под неприкрытым стаканом: он мог так думать о нас, но не видеть. Туман, однако, быстро редел...
Обобщение с механизацией, кроме некой и человеческой личности, является, началом, вероятно, всякого зла: жили-были Иван и Дмитрий, из них двух сделали одного большого, разделили его надвое, рассмотрели этого среднего, сделали заключение и применили его как правило к живому Ивану, равно как и к Дмитрию. Так начинается власть и борьба живых Иванов за себя с этой государственной властью. В наше время это доведено до последнего цинизма. Пока еще говорят «фабрика зерна», скоро будут говорить «фабрика человека» (Фабчел).
Вот во дворе сложена поленница березовых дров, сделанная для нашего тепла из когда-то живых берез. Мы теперь ими топимся и этим теплом, размножаясь, движемся куда-то вперед (мы – род человеческий). Точно так же как дрова, и электричество, и вся техника усложняется, потому что мы размножаемся. И так мы живем, создавая из всего живого средства для своего размножения. И, конечно, если дать полную волю государству, оно вернет нас непременно к состоянию пчел или муравьев, т. е. мы все будем работать в государственном конвейере, каждый в отдельности, ничего не понимая в целом. Пока еще все миросозерцания, кроме казенного, запрещены, настанет время, когда над этим будут просто смеяться. Каждый будет вполне удовлетворен своим делом и отдыхом. Вот почему и был разбит большой колокол: он ведь представлял собой своими краями круг горизонта, и звон его купно...
Язык Карнаухого был вырван и сброшен еще дня три тому назад, губы колокола изорваны домкратами.


1947 (Москва):

Крещенье. Оттепель.
– Человек-то, может быть, как раз и есть то, что мы называем чувством природы. Там все делается то самое, что и мы делаем, но чувствуем только мы. Есть очень дельные люди, но бесчувственные, и если он что-нибудь даже и большое делает, мы их дела не укладываем вместе с сокровищами самого человека.
Чуть-чуть начинаю шевелить душу в ответ на слова мои ежедневные «научи меня любить врагов своих».
Первая ступень к врагу – это: «прости им, они не знают, что творят».
Вторая ступень: все дурное, направленное против меня, отделить от них и от себя, как отделяются ящики при распаковке ценных предметов.
Третья ступень – найти общую с собой сущность и, сложив, отнести ее к Богу нашему.
Итак, три ступени всего, но велик труд их переступить. И этот труд есть величайший в мире творческий труд человека, заключенный в словах: «Научи меня творити волю Твою».
Значит, любить врагов своих возможно, только так трудно, что почти и невозможно. Между прочим, на этом пути, конечно, и война как средство раскрыть ящик с запечатанным в нем сокровищем, война за любовь, священная война.


Поэт Юрий Кублановский вынужден был покинуть СССР, но потом  вернулся, а в 2009 году, находясь в Париже, записал в своем дневнике:

…Первую “промывку мозгов” мне — очевидно, по указке деканата и университетского подразделения КГБ — устроили еще в 1965(!) году академики В. Н. Лазарев и А. А. Федоров-Давыдов, возглавители зарубежной и русской кафедр. “Вы к нам поступали учиться, молодой человек, так учитесь, а не глупите, а то нам придется с вами расстаться”. Но какое там учиться!

Юная жажда испепелиться,
сгинуть, исчезнуть, в ничто превратиться
мною владела тогда…


Примечание: последние строчки записи - это самоцитирование стихотворения "Манеж":


Поздно, а тянет ещё пошататься,
с гением ищет душа поквитаться
сих приснопамятных мест,
с кем-нибудь свидеться, то бишь расстаться,
благо пустынно окрест.

Этой дорожкой в минувшие лета
кляча тянула угрюмого Фета,
приопускавшего зонт,
и, говорят, обплевалась карета
у казаковских ротонд.

Ты не поверишь, какой я невежа,
даром, что в жёлтом квартале Манежа...
Веки прикрою и вмиг –
отрок пылающий, отрок неправый
был под хмельком, под гебистской облавой
шпагоглотателем книг!

Юная жажда испепелиться,
сгинуть, исчезнуть, в ничто превратиться
мною владела тогда
и – помогала внезапно влюбиться,
охолодеть без труда.

Свежей листвы апельсинные корки
вновь завалили скамьи и задворки.
Рвотное передовиц.
И загорелых ещё после лета
щебет подруг на крыльце факультета,
грешниц, безбожниц, девиц.

Наши тогдашние тайные были
законспектировать мы позабыли,
пылко сорвав семинар.
Только ногтей озерца с перламутром
грезятся, мне протянувшие утром
дачной антоновки шар.

...Там за решётками – призраки сада.
Как хорошо, что надёжна ограда
и балахоны зимы:
в йодистом свете Охотного Ряда
недосягаемы мы.

1976. 1992


Поэт Павел Антокольский постепенно разачаровывался в былых идеалах.

19 января 1968 года

Я приехал в Москву для того, чтобы вечером принять участие в вечере Беллы Ахмадулиной, который был назначен в ВТО. Оказалось, что вечер отменяется. Оказалось, что и завтрашний ее вечер у художников тоже отменяется. Совпадения быть не может, это значит, что распоряжение «отменить» оба вечера было сделано откуда-то выше нас с вами, граждане, а откуда именно: ЦК или «органы» или даже Московский орган Писателей, — это совершенно все равно, потому что все эти ( и любые другие) организации сраслись между собой в одно...

Актер и кинорежиссер Ролан Быков всю свою природную активность, все свое здоровье положил, пытаясь делать дело и перестраивать сложившийся уклад жизни в СССР.

1987:
19 января. Завтра — секретариат, послезавтра — пленум. Волнует все: и сам наш проект, уязвимый по всем направлениям, но главное — кто возглавит перестройку в каждом отдельном организме: на «Мосфильме», на студии им. Горького, в республиках и т.д.
Можно ли было Николая II назначить председателем ВЦИКа? Ничего бы не вышло. Он приклеивал бы ко всему самодержавие, православие и народность. Специалистов для будущей практики сегодня нет.
На студии им. Горького надо поменять всех! Все руководство, всех редакторов и директоров объединений, нужно сменить и секретаря партийной организации. Но этого мало: нужно, чтобы новое руководство студий было подготовлено к перестройке, чтобы оно опиралось на оргкомитет.
Нужно организовать оргкомитеты перестройки на всех студиях и отдать им на переходный период всю полноту полномочий. Их очень трудно составить, в особенности для «Мосфильма».
Во-первых, возглавлять перестройку не может человек, незаинтересованный в ней кровно, не переживший ее, не выносивший, не сделавшей ее своей.
Пример студии им. Горького, которая, используя всю терминологию базовой модели, опрокинула ее с ног на голову, оставила у руководства будущим кинообъединением все права, переложив львиную долю ответственности на студию. При этом все редакции остаются, они объединяются и становятся крепостью. В объединении — режиссура и редактура, значит, там и все замыслы — вот куда все оборачивается.
Стало быть, так: кто организовывает перестройку конкретно, туда она и идет. И тут сначала победит децентрализация — она даст силу стихии, а стихия ищет возвращения в спокойное (прежнее) состояние.
Конечно, хорошо бы, чтобы секретариат перенес работу на студии, скажем, на «Мосфильм». Это был бы неплохой оплот перестройки, но нельзя же игнорировать стариков, худруков и прочих. Они же и история, и настоящее студии: Райзман, Таланкин, Наумов и другие. И кому это надо — бороться, терзаться, мучиться, отдавать последние крохи оставшейся жизни? Вот никто же не мчится в новую мастерскую (уверен, что думают: пусть он нашими руками жар не загребает!), и каждый сам надеется возглавить.
И все же необходимы оргкомитеты перестройки. И на «Мосфильме» труднее всего. Надо разбить секретариат на отряды во всех основных студиях. Надо продумать взаимоотношения с «прежними», раскол более невозможен. Он становится вреден.
Да и не можем мы уподобляться им: не замечать их, как они раньше не замечали нас.
Моя позиция
Добиться Оргкомитета. После этого — ассоциация детского кино. Добиться государственного дотационного фонда. Добиться того, чтобы мастерская превратилась бы в «Союздетфильм», руководимый ассоциацией. Надо добиться организации общественного фонда детского кино.
(А может быть, идти с группой режиссуры на студию им. Горького?)
Как распознать молодежь? Как установить постоянное наблюдение за курсами?
Tags: 19, 19 января, 1927, 1930, 1947, 1965, 1968, 1976, 1987, 1992, 20 век, Михаил Пришвин, Павел Антокольский, Ролан Быков, Сергей Прокофьев, Юрий Кублановский, дневники, стихи нашего времени, упоминания о, январь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments