Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

2 февраля. В год Победы

сделаны записи в дневниках молодого, воевавшего 25- летнего Давида Самойлова и пожилого, повидавшего всякого в свои 72 года Михаила Пришвина.

ДАВИД САМОЙЛОВ
1945:
2 февраля. Вчера путь Кутно—Коло—Конин—Гнезно. Дрянная погода, талый снег на дороге. За Конином польский пейзаж, черепичные острые крыши. Трупы коней и людей сбоку дороги, чуть прикрытые снегом.
Гнезно — славный городишко, еще не прибранный, но уже праздничный. Везде висят двухцветные польские флаги.
Наши хлопцы живут там как победители — жарят мясо, едят мед, пьют водку.
Я страшно был пьян и глуп. Сегодня — Врешен под Гнезно.


МИХАИЛ ПРИШВИН
1945:
2 февраля. Даже из «Правды» кое-что вычитываешь. Вот пишет из-под Кенигсберга один корреспондент, что немцы все ушли с мест в Кенигсберг и дальше. Только вот идет один старый немец со старухой, идут обратно и у них санки, и в санках ребенок. Это они опоздали уйти и их вернули обратно, и вот они теперь идут, и им недолго идти...
А вот в Силезии какой-то буржуй в котелке стоит у забора своей дачи и, снимая котелок, приветствует идущих по шоссе победителей. Войска бесчисленны – одни проходят, другие появляются, а он все снимает и снимает котелок перед всеми и не устает, и как будто деревянный, и кто-то сзади дергает его за веревочку...
Или один крестьянин надел на шест белый платок и, когда его спрашивают, чего это он трудился так, дергает шестом, он отвечает: «Hitler caput».
Но это редкие остатки, вся же масса людей раздетая, голодная бежит. Они переживают то самое, что переживали у нас более благополучные во время революции.


Помню, как шел я, бросив свой хутор, оврагами, чтобы только не заметили и не убили. И встречается мне лично сочувствующий мне «беднейший из крестьян» (где-то записал, как его звали) и, жалея меня, утешает: – Не горюй, не сердись, а понимай, что хорошо пожил – пожил и будет: другой и дня такого не прожил, как ты жил годами. – Вот то самое чувство Неминучего тогда охватило меня, и в свете этого чувства смешной и жалкой показалась жизнь людей, построенная на каком-то праве на личное благополучие.
И сейчас вот слышу, больная теща готова даже Бога винить за безобразную жизнь: – Ну, как это Бог допускает? – Мама, – отвечает Ляля, – при чем тут Бог? Разве Бог определил, чтобы ты строила свою земную жизнь на идеале благополучия? – Какое же особенное благополучие имела я в жизни? – Не то, что имела, а о чем мечтала. – Но как же это можно жить без надежды на лучшее? – Лучшее надо понимать как случайный дар, но не цель.
Вот в этом разговоре и все наше время, и вся масса немецкого простака шла в Россию за кусочком этого земного лучшего при глупейшем сознании, что если ему в руки попадет это лучшее, то от этого всем лучше будет. И они жгли, стреляли, душили славян, воображая, что вся эта казнь имеет целью лучшее для всех в мире людей.
Гитлер вовлек немецкого простака в эту человеческую трагедию. А разве не той же силой обмана поднят был и наш пролетарий? Вся разница была в том, что наш простак не так был прост и, главное, не так благополучен, как немец.
И встреча нашего победителя с побежденным, как было лично со мной в овраге, когда я убегал из имения, имеет совершенно такой же смысл: пожил, и будет, другой и дня такого не провел, как жил ты всю жизнь.
Гитлер вот этим лучшим на земле для немца и ввел простака в обман. – Чем же отличается тогда русский простак, соблазненный социализмом, от немецкого? – Только тем, что русский простак менее прост, что у него никогда ничего не было, и терять ему пришлось мало, несравнимо меньше, чем немцу. И благодаря этому русский ближе немца на пути к истинной человеческой радости.
Ну вот, теперь вспоминаю и понимаю момент моего крещения: это было в 1905 году, в то время, когда у нас была революция, и я писал книгу радости «Колобок». Я именно тогда встречал радость, думая так, что эта радость не обычная животная, а что я принял уже смерть и страданье, я на все готов и тем радуюсь, именно этой силой, что на все готов.
А впрочем, стыд личного счастья – есть основная черта русской культуры и русской литературы, широко распространившей эту идею. Тут весь Достоевский и Толстой.
У русских, бывало, стыдятся даже, когда счастье само приходит, а там, у немцев, не стыдно даже открыто и принципиально – достигать своего счастья и при этом чувствовать себя так, будто своим счастьем делаешь счастье всем на свете.
...
Сознание каждого из нас в отдельности похоже на тоненький серпик новорожденного месяца с дополнительным к нему туманным окружением целого месяца. Вот это смутное чувство целого человека, как целого месяца, сопутствует нам в жизни, и каждый из нас более или менее чувствует себя маленькой частицей какого-то неведомого ему целого. Есть из нас немногие большие люди, сознающие себя без колебания и догадок ничтожным явлением или только свидетельством целого огромного блестящего диска всего божественного существа человека.
Огромное же большинство людей, не сознавая Целого, чувствует в себе нечто, называемое совестью, и эта совесть, скопляясь создает возле каждой отдельности человеческой, как возле серпика новорожденного месяца, дополнительный круг. Вот в этом и есть задача каждого из нас, кому дано ясное зрение сей божественной сущности человека, указывать маленьким людям на их совесть, что в совести их заключается свидетельство бытия Божия, обнимающего всего человека.
Рузвельт великий человек потому, что на него глядят миллионы светящихся глаз и освещают его.
Рузвельт велик, но не свободен: стоит ему по личному желанию выйти из поля зрения светящихся глаз, как он теряет все свое величие и погружается во тьму. Вот почему я предпочитаю Рузвельту жизнь ивановского червячка: светляк совершенно свободен: его свет исходит от своего фонарика.
Но это все не то, все не то, о чем мне хочется сказать...
Я хочу сказать не о свете, а о тьме, без которой не может быть света.
Нет, и это не то!
Я о том своем дополнительном круге хочу сказать, в чем и как я чувствую его в данный момент моей жизни. Сердечная мысль моя сейчас бьется над возможностью и необходимостью оправдания тьмы, поглощающей невинных не за их собственные, а за чьи-то грехи, и оправдание света, поднимающего своей щедрой милостью злых, как и добрых. Я требую суда над самим управлением силою света и тьмы, силою добра и зла, силою Бога и дьявола.
И вот удивительно, куда бы ни взметнулась моя дерзкая сердечная мысль, всюду она встречает своего предшественника. И сейчас, подняв сердечную мысль свою дерзкую до суда над самим Богом за Его кару над невинным человеком за чужие грехи, как является Тот, Кто необходимость страдания за чужие грехи снял с человека. И Сам Бог послал Его к нам и тем самым суд мой снимается.
Tags: 1945, 2, 2 февраля, 20 век, Давид Самойлов, Михаил Пришвин, дневники, февраль
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments