?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
27 февраля. Дар сочувствия
Сокол
vazart
Чувства даны всем, а сочувствие - результат тонкой настройки или случайного совпадения, резонанса. С ним - как повезет.


Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,-
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...

27 февраля 1869, Федор Тютчев.

В эти четыре строчки, думаю, вошла почти вся жизнь пожилого к тому моменту Тютчева. Краткость - сестра опыта.

Сочувствие усиливается чувством потери,

Не предавайтесь особой унылости:
Случай предвиденный, чуть не желательный.
Так погибает по божией милости
Русской земли человек замечательный
С давнего времени: молодость трудная,
Полная страсти, надежд, увлечения,
Смелые речи, борьба безрассудная,
Вслед затем долгие дни заточения.

Всё он изведал: тюрьму петербургскую,
Справки, доносы, жандармов любезности,
Всё — и раздольную степь Оренбургскую,
И ее крепость. В нужде, в неизвестности
Там, оскорбляемый каждым невеждою,
Жил он солдатом с солдатами жалкими,
Мог умереть он, конечно, под палками,
Может, и жил-то он этой надеждою.

Но, сократить не желая страдания,
Поберегло его в годы изгнания
Русских людей провиденье игривое.
Кончилось время его несчастливое,
Всё, чего с юности ранней не видывал,
Милое сердцу, ему улыбалося.
Тут ему бог позавидовал:
Жизнь оборвалася.


(27 февраля 1861), Николай Некрасов, «На смерть Шевченко».


оно растет в нас вместе с грустью при расставании с друзьями.


Я этих мест не видела давно.
Душа во сне глядит в чужие край
на тех, моих, кого люблю, кого
у этих мест и у меня – украли.
Душе во сне Баварию глядеть
досуга нет – но и вчера глядела.
Я думала, когда проснулась здесь:
душе не внове будет взмыв из тела.
Так вот на что я променяла вас,
друзья души, обобранной разбоем.
К вам солнце шло. Мой день вчерашний гас.
Вы – за Окой, вон там, за тёмным бором.
И ваши слёзы видели в ночи
меня в Тарусе, что одно и то же.
Нашли меня и долго прочь не шли.
Чем сон нежней, тем пробужденье строже.
Вот новый день, который вам пошлю —
оповестить о сердца разрыванье,
когда иду по снегу и по льду
сквозь бор и бездну между мной и вами.
Так я вхожу в Ладыжино. Просты
черты красы и бедствия родного.
О, тётя Маня, смилуйся, прости
меня за всё, за слово и не-слово.
Прогорк твой лик, твой малый дом убог.
Моих друзей и у тебя отняли.
Всё слышу: «Не печалься, голубок».
Окно во снег, икона, стол, скамья.
Ад глаз моих за рукавом я прячу.
«Ах, андел мой, желанная моя,
не плачь, не сетуй».
Сетую и плачу.


27 февраля 198, Таруса. Белла Ахмадулина,
«Ладыжино» (посвящение Владимиру Войновичу).


У поэтов сочувствие к миру - главный инструмент, основной инстинкт.

Улицы печальные,
Сугробы да мороз.
Сорванцы отчаянные
С лотками папирос.
Грязных улиц странники
В забаве злой игры,
Все они — карманники,
Веселые воры.
Тех площадь — на Никитской,
А этих — на Тверской.
Стоят с тоскливым свистом
Они там день-деньской.
Снуют по всем притонам
И, улучив досуг,
Читают Пинкертона
За кружкой пива вслух.
Пускай от пива горько,
Они без пива — вдрызг.
Все бредят Нью-Йорком,
Всех тянет в Сан-Франциск.
Потом опять печально
Выходят на мороз
Сорванцы отчаянные
С лотками папирос.


1923, Сергей Есенин, «Папиросники», впервые напечатано:
Москва, Красная Нива №9 от 27 февраля 1927 года.



И в чужой стороне оно живуче и даже, у лучших, крепнет.

За громадные годы изгнанья,
вся колючим жаром дыша,
исходила ты мирозданья,
о, косматая наша душа.

Семимильных сапог не обула,
и не мчал тебя чародей,
но от пыльных зловоний Стамбула
до парижских литых площадей,

от полярной губы до Бискры,
где с арабом прильнула к ручью,
ты прошла и сыпала искры,
если трогали шерсть твою.

Мне, быть может, преступнее, краше,
голодней всех племен мирских.
От языческой нежности нашей
умирают девушки их.

Слишком вольно душе на свете.
Встанет ветер всея Руси,
и душа скитальцев ответит,
и ей ветер скажет: неси.

И по ребрам дубовых лестниц
мы прикатим с собой на пир
бочки солнца, тугие песни
и в рогожу завернутый мир.


Владимир Набоков, «Скитальцы», 27 февраля 1924.


Внешнее сочувстие иногда, по молодости, тяготит, но чаще все же окрыляет, сил прибавляет и как песня звучит.


Лениво и тяжко плывут облака
По синему зною небес.
Дорога моя тяжела, далека,
В недвижном томлении лес.

Мой конь утомился, храпит подо мной,
Когда-то родимый приют?..
А там, далеко, из-за чащи лесной
Какую-то песню поют.

И кажется: если бы голос молчал,
Мне было бы трудно дышать,
И конь бы, храпя, на дороге упал,
И я бы не мог доскакать!

Лениво и тяжко плывут облака,
И лес истомленный вокруг.
Дорога моя тяжела, далека,
Но песня - мой спутник и друг.


27 февраля 1900, Александр Блок.

При написании этих строчек Блоку было 20 лет.

Пара следующих творениий от 27 февраля была написана людьми тоже молодыми, но постарше. И были они парой, семьей, но были они - поэты.


Любовь - сильнейшее проявление сочувствия, резонанс чувств.  У любви на пути много помех, преград и испытаний. Самое верное испытание - временем, самое страшное - войной.

Голубя ко мне не присылай,
Писем беспокойных не пиши,
Ветром мартовским в лицо не вей.
Я вошла вчера в зеленый рай,
Где покой для тела и души
Под шатром тенистых тополей.

И отсюда вижу городок,
Будки и казармы у дворца,
Надо льдом китайский желтый мост.
Третий час меня ты ждешь - продрог,
А уйти не можешь от крыльца
И дивишься, сколько новых звезд.

Серой белкой прыгну на ольху,
Ласточкой пугливой побегу,
Лебедью тебя я стану звать,
Чтоб не страшно было жениху
В голубом кружащемся снегу
Мертвую невесту поджидать.


27 февраля 1915, Царское Село, Анна Ахматова, "Милому".
Муж Ахматовой и отец ее сына геройствовал в это время на полях Первой Мировой, прекрасно понимая при этом настоящую цену воинской доблести.

И год второй к концу склоняется,
Но так же реют знамена',
И так же буйно издевается
Над нашей мудростью война.

Вслед за ее крылатым гением,
Всегда играющим вничью,
С победной музыкой и пением
Войдут войска в столицу. Чью?

И сосчитают ли потопленных
Во время трудных переправ,
Забытых на полях потоптанных,
И громких в летописи слав?

Иль зори будущие, ясные
Увидят мир таким, как встарь,
Огромные гвоздики красные
И на гвоздиках спит дикарь;

Чудовищ слышны ревы лирные,
Вдруг хлещут бешено дожди,
И всё затягивают жирные
Светло-зеленые хвощи.

Не всё ль равно? Пусть время катится,
Мы поняли тебя, земля!
Ты только хмурая привратница
У входа в Божие Поля.


Николай Гумилев, "Второй год", опубл. 26 февраля 1916, Нева №9


Но и без испытаний резонанс чувств, как и любой другой, -  явление небезобидное, часто приводит к разрывам и разрушениям.

Черт побери, кто в семь часов утра...
Поубивал бы... Алло! Ничего не слышу!
А, это ты... Да в трубке шалят ветра.
Как я? Сижу и починяю "крышу".

Ну, разбудила. Впрочем, вставать и так.
И умирать однажды придется тоже.
Сердце -- "тук-тук", будильник -- свое "тик-так",
Ну а пружина -- одна там и здесь, похоже.

Ладно, оставим. Чушь я всегда несу...
Что называется, девочка -- "чем обязан?"
Поговорить? Хорошо, но в восьмом часу
Я омерзителен, предупреждаю сразу.

Как вообще? Ты хочешь взаправду знать?
Поберегись, я ведь еще отвечу.
Хочешь послушать? Во-первых, пуста казна.
Выбило "пробки" и догорели свечи.

В доме разгром, в активе один коньяк.
Век на дворе еще поменяться хочет.
Из зазеркалья в силу того -- сквозняк.
Прикуп узнаю -- немедля уеду в Сочи.

Те же порядки парят над Москвой-рекой --
Стон похорон, веселие новоселий...
Я ж потерял даже и тот покой
Хрупкий, которым тешил себя доселе.

Как я хочу в ливень втянуть взахлеб
Горький табак вымокшей сигареты!
Небо по осени морщит высокий лоб,
А зеркала -- все норовят в портреты

Выбиться... Ладно, только - не оживать!
Мало мне прочей нечисти супоросой....
Ливень плетет дымные кружева.
Скоро они сложатся в знак вопроса.

Я разжую каждый сухой ответ.
Мелом посыплю полузасохший крокус.
Видимо, скоро клином сойдется свет
На пентаграмме -- и соберется в фокус.

Я ворошу пепел весны клюкой,
Посохом ли, скипетром ли - не в курсе...
Знаешь, ночлег, похоже, недалеко,
Если поверить нервной морзянке пульса.

Что до любви - я не в ладах с душой...
Бог бы с любовью, если б не дьявол с нею.
Всякая тварь ищет любви большой,
В поисках оной медленно стервенея.

Хочешь ударить? Ну, приезжай, ударь.
Бей, как судьба -- сухо, беззлобно, мерно...
Если тебя покоробило слово "тварь",
Я объясняю: то богословский термин.

Голос рассыпан в мелкую медь фонем.
Дребезг и бряк -- "воблы и пива кружку!"
Я несговорчив. Это не значит -- нем.
Если приедешь -- пожалуй, шепну на ушко

Что, мол, люблю, что, мол, тебя, но ты
Помни: слова -- лишь усложненный ветер.
Знаешь, записки на лоскутьях темноты
Так хорошо рассыпаются на рассвете

В зяблый, шершавый и шепелявый прах.
Давится космос комьями перегноя.
Если пространство держится на ветрах --
Цепи значений клацают за спиною,

Ибо не знают с чего им свисать теперь,
Точек каких выделенных держаться...
Ты извини: мне позвонили в дверь.
Это резон до вечера попрощаться.

Да, привези мне кофе с пяток децил.
Не растворимый -- молотый: лучше "Чибо".
Предпочитаю лучшие образцы
И не хочу пить суррогаты, ибо..

Впрочем, я думаю, ты поняла вполне.
Так привезешь? Полнейшее аллилуйя!
Ладно, красавица -- встретимся при Луне,
Ну а пока -- жду, трепещу, целую...


...Что называется, рыбку с утра лови.
Текст прочитать - вылитый Мефистофель!
Не разговор, а полное "се ля ви":
Чем не прикинешься ради пакета кофе....


11 июля 1999 года -- 27 февраля 2000 года, «Телефонный монолог», Богдан Агрис.



Словом, дар сочувствия - тонкая вещь!

Вольно ж с природы делать кальку.
На месте смыслового слома
Волна обтачивает гальку,
Слюна обтачивает слово.

Так жизнь идёт. И незаметно
Орешек времени расколешь.
У моря — камешков несметно,
А слово-то одно всего лишь.

И вижу сквозь него историй
Разломы, щели тараканьи.
И солоно-то не от моря,
А от царапины в гортани.


27 февраля 2004, Инна Лиснянская.