Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

23 апреля. 125-летие Сергея Прокофьева

Есть в его судьбе какая-то мистика: день рождения - на следующий день после дня рождения Ленина, день смерти - один в один со Сталиным. Петербургская консерватория, эмиграция, возвращение в уже советскую Россию с женой иностранкой и детьми, вторая жена, арест и лагеря первой. Слава и опала.

Собрал здесь дневниковые записи дня рождения композитора, сделанные им в разные годы (рожденный в 19 веке, Сергей Прокофьев в 20-ом отмечал свое рождение 11 апреля до 1918 года и 23 апреля - после.)

1913, Петербург:

14 марта...
В биографии Чайковского я добрался до 11 апреля 1891 года. В день моего рождения Пётр Ильич находился посреди Атлантического океана на пути в Америку; бушевала буря, и он мучился от страха и качки.

11 апреля. Сегодня день моего рождения и мне минуло двадцать два года. Я чувствую себя много моложе этих лет, как хорошо бы мне всего девятнадцать, и я жалею, что «стукнуло» уже двадцать два. Сегодняшний день я провёл также, как и все, не справляя день рождения. Много писал партитуру — восемь страниц, т.е. всё трио у скерцо. Кроме того, обдумывал репризу, которая не сочинена.
Карнеевы и Макс прислали телеграммы. Вера Алперс прислала письмо. Бедная девочка, прося мира, она первая протягивает руку, ибо после инцидента на катке я ей не кланялся. Колечка Мясковский сам занёс мне подарок: «Инструментовку» Корсакова, недавно вышедшую под редакцией Штейнберга. Я очень тронут. (Кстати, я докопался, что один эпизод в первой части его cis-moll’ной симфонии взят из 2-го Концерта Рубинштейна. Вот так источник для заимствования!)
В семь часов Макс провожал свою мать в Москву. В семь часов пять минут я приехал на вокзал, и мы отправились гулять. На этот раз сели на верх паровой конки и, согреваемые паром из трубы, доехали до деревни Мурзинки, а оттуда дошли до села Рыбацкого. Посидев у берега тёмной Невы, вернулись в «экспресс», а с ним «в Питер». Макс рассказывал биографию Шопенгауэра и его философию, очень меня заинтересовав.


1914, Петербург:
11 апреля. Сегодня мне 23 года. Совсем напрасно, что так много. На самом деле я чувствую, что мне совсем не 23, а только 20. День рождения и именины я не люблю праздновать, не праздную и сегодня. Утром получил от мамы подарок — десять рублей «для пополнения фонда», весьма кстати, а то у меня совсем нет денег, а за «Балладу» я получу не ранее, как дней через десять. От Элеоноры Дамской мне подарили шикарное золотое самопишущее перо. Это внимание — за цветы к её конфирмации. Она получила массу денег в подарок. Жаловалась, что не знает, что с ними делать, и вот теперь делает мне дорогие подарки. Сегодня в Шахматном Собрании партия Рубинштейн — Капабланка, безумно интересно. Этот турнир положительно захватывает — и очень не вовремя. Я то там, то дома учу Концерт, очень утомлён и сегодня, например, чувствую себя совсем разбитым. В час дня я зашёл в Консерваторию отдать Концерт Гелеверу и Кусковой. Я взял Дамскую, которая очень хочет посмотреть на турнир, главным образом на Капабланку, и с ней поехал в Собрание. Дамская, правда, немного трусила, когда входила в непривычное для неё помещение, но потом очень заинтересовалась. Дам бывает мало, но всё же с десяток можно насчитать. Я с удовольствием объяснял Дамской всякие достопримечательности в Собрании. Народу набилось пропасть. Мы заранее заняли два стула у стола Рубинштейн — Капабланка. Звонок — и игры начались. Я первый раз видел Капабланку нервничавшим: он дёргал бровью, морщился, утыкался в доску. Он играл чёрными, а в зале говорили: «Не завидую тому, которому приходится играть против Рубинштейна чёрными дебют ферзёвой пешки». И действительно, Капабланка сразу попал в самое стеснённое положение. Дамская, ничего не понимая в игре, вертится и вкривь и вкось, рассматривая Капабланку, спрашивает, скоро ли он выиграет, а я очень интересовался, как он распутает игру. Один момент мне показалось, что Капабланка ловко развернулся, но в ту же минуту я услышал за спиной, что это стоит ему пешки. Я решил, что это жертва, другой говорил, что он легкомысленно зевнул. Но второе выходит вернее, так как Капабланка не только очутился без пешки, но и получил отвратительное положение. Я с трудом протиснулся в соседнюю комнату, где свободен в этот день Яновский, окружённый плотным кольцом зрителей, шлифовал партию Капабланки. Во всех вариантах, по его мнению, Капабланка проигрывал и притом очень скоро. Я пошёл посмотреть на другой стол: поругавшиеся Алёхин и Нимцович играли холодно и злобно. Тарраш с красными ушами и весьма неспокойным лицом (вчера он проиграл Яновскому) выжимал Гунсберга. Маршалл имел отличную партию против Ласкера, а Бернштейн что-то путал с Блэкберном и постоянно кричал на публику: «Господа! Тише! Невозможно же играть!» и сердито говорил соседу: «Ведут себя, точно это не Шахматное Собрание, а какой-то сарай». Почему сарай — неизвестно. А публика действительно шумела как улей. За барьером тоже было густо и жарко. Художник зарисовывал шахматистов. Элеонора попросила вывести её к швейцару. Она устала и куда-то торопится. Между тем Капабланка держится и не думает сдаваться. Я определённо ему сочувствовал и в соседней комнате изыскивал варианты в его пользу. Он играл довольно быстро и имел значительный запас во времени. За полчаса до перерыва он встал и сказал, что больше играть не будет, а записывают ходы в шесть часов. Сосницкий рассказал мне, что он вчера до пяти часов кутил в «Аквариуме», его путала какая-то дама, которая не даёт ему покоя. Сегодня у него тяжёлая голова и он играет лишь бы не проиграть. Я взволнован за Капабланку. Толпа собирается вокруг доски Маршалл — Ласкер. У обоих нет времени, а положение острое. Оба волнуются, и тревога передаётся публике, которая плотным кольцом окружает их стол, беспокойно взглядывая то на доску, то на часы. Но оба успевают сделать ход. Звонок и перерыв. Я усталый выхожу на свежий воздух, возвращаюсь домой и ложусь вздремнуть. В половину восьмого приезжают Раевские обедать. Как ни так, а моё рождение. После обеда я переодеваюсь во фрак для вечера у Мещерских и еду в Шахматное Собрание. Первое, что я вижу — Рубинштейн; ему кто-то что-то говорит, а он смеётся. Выиграл у Капабланки и рад, — решил я с досадой и отправился к доске, где вывешены результаты партий. Но к огромному удивлению и радости вижу 1/2. Ничья! Ура, Капабланка сделал против Рубинштейна ничью в таком положении, это гениально, и я теперь не сомневаюсь, что он возьмёт первый приз, если его дама не очень закрутит. Другая пара тоже благополучно закончила ничьей, лишь старый Гунсберг по обыкновению проиграл. В Собрании жаловались, что много ничьих — турнир приобретает вялый характер. Ласкер и Бернштейн, окружённые огромной толпой, показали друг другу свои партии. Приходит Mme Ласкер и зовёт мужа домой. Это сдобная немка с ординарным лицом. Я еду к Мещерским. Там уже танцуют, хотя сегодня небольшой вечер и народу немного. Я ещё под впечатлением турнира и если с кем говорю, то о шахматах. Нина зовёт танцевать, я отказываюсь. Меня знакомят с очень славной подругой Нины, к которой она едет на май месяц, с Mme Филиппьевой. Мы с ней танцуем, потом беседуем в кабинете и за ужином сидим рядом. В три часа я уезжаю домой с очень приятным воспоминанием о славной кругленькой Наталье Николаевне.

1916, Петербург:
24 апреля (11 апреля). Сегодня мне стукнуло двадцать пять лет. Настроен я был на самый именинный лад. ...
Вечером я принимал гостей. Были: Мясковский, Николай Васильевич, Элеонора, Принц
(примечание: Принц - Башкиров Борис Николаевич, далее по тексту - Б.Н. или Борис), Демчинский с супругой и Ставрович. Entrée Принца в гостиную было фешенебельно, ибо в руке он еле тащил огромную корзину, сгибаясь от её тяжести. Это был подарок. Поставили посреди гостиной и развернули. Целое стадо бронзовых козлов, а всё вместе — письменный прибор весьма оригинального вида и художественной работы.
Ставрович, посетивший меня в первый раз и очень меня порадовавший этим, был в ударе и целый вечер занимал общество. Но Принц оказался в ссоре с Демчинским (вот уже номер!), ибо Демчинский чем-то его задел, и потому скоро уехал, ссылаясь на свой «понедельник», который он будто бы бросил ради моего рождения и на который снова спешил. Меня эта ссора весьма огорчила.


1918, Петроград (за неделю до отъезда в эмиграцию):
23 апреля. Второй визит к Луначарскому. Насчёт долларов я немного смущался, но он сказал, что «всемерно» поддерживает это.
На мой вопрос Луначарскому, как ему понравилась симфония, он ответил: очень. «Я узнаю в вас то, что, в то время, когда все занимаются разрушением, вы созидаете».
Провожал Сибирский экспресс. Меня корчило от зависти, что через неделю, а не теперь. Нарядный поезд. Совсем Европа, а не скрежещущая зубами «демократия».


1920, США:
11 апреля.Тёплый, весенний день и мы с Linette (примечание: Linette, будущая жена Прокофьева, потом в дневнике он будет называть ее - Пташка) отправились гулять за Hudson в New Jersey, прогуляв там пять часов. Linette сказала: «Милый, нынче праздник твой» — и подарила портсигар. Я ответил, что она украла из моей жизни тринадцать дней, так как я родился одиннадцатого апреля по старому стилю, и пока абсолютно не чувствую, что мне уже двадцать девять.
Вечером обед в честь Ауэра, где все знаменитости Нью-Йорка и масса хорошеньких женщин, но меня посадили с Mme Рахманиновой и испортили весь обед. Она спрашивала, правда ли, что Кошиц едет. То-то, что правда. Ауэр состарился и как-то сморщился в комочек, был очень любезен и расспрашивал про мои дела.


1924, Париж:
23 апреля. В Обществе авторов получил четыреста одиннадцать франков за триместр (исполнение в концертах). Не много, но всё же значительное увеличение. А Пташка получила две тысячи от Garvin из Америки на Святослава (примечание: Святослав - недавно родившийся сын Прокофьева) и на няньку для него, а также обещание присылать в дальнейшем. Всё это, кажется, на основании слухов о том, что я хочу на лето его куда-нибудь сдать, чтобы он не докучал. Очень жаль, если это не удастся.
Днём заходил к Захаровым и отнёс Цецилии цветов: у неё ангина. Вечером Борис был у нас один, а также Боровские. Я вспомнил, что сегодня мне стукнуло тридцать три года («Что это за шум раздался в соседней комнате? Это мне стукнуло тридцать три года»). Борис очень хвалил Пташку.


1925, Париж:
23 апреля. Мне тридцать четыре года. Раньше я всё восклицал: как, уже двадцать пять? Уже тридцать? Как я стар! А теперь с Christian Science (примечание: несколько лет Прокофьев сильно увлекался этим религиозным учением) годы как-то потеряли значение. Годы и вообще время созданы для удобства конечной жизни; в бесконечной же жизни не может быть понятия о времени: смешно пытаться разделять бесконечность на несколько частей!
Были вечером у Самойленко, привёл туда в первый раз Б.Н. Он мне посвятил сонет, памяти Этталя — лучшее воспоминание Б.Н. Сонет недурён, но в двух строках оказались лишние слоги, в чём я публично поймал Б.Н.
Из Льежа контракт на концерт для Пташки и меня — первое её выступление после двухлетнего перерыва. Она готовится очень серьёзно и с рвением. Я в Льеж из-за гонорара в тысячу франков не поехал бы, но для Пташки начать в провинциальном городе очень удобно, поэтому едем.


1926, из Турина в Париж:
23 апреля. Утром Турин и пересадка. Далее очень красивые виды; подъезжая к границе, — цветущий горный пейзаж. Пересекли границу и, чтобы ночью не ехать, сидя в поезде, заночевали в Chambéry, неожиданно оказавшимся премилым городом с красивым замком.
Прочёл статью, посвящённую доктору Куэ (Coué) по случаю его смерти. Я уже не раз слышал о нём. Его лечение заключается в том, что он заставлял своих пациентов думать и говорить: «Я с каждым днём чувствую себя всё лучше и лучше». И это многим помогало. Ещё бы! Зная Christian Science, это вполне понятно. Вероятно в этом отношении Куэ ближе других докторов к Christian Science. Но тут меня очень поразил воображаемый разговор между Куэ и сайентистом. Сайентист говорит: «Да, вы правы, болезнь нереальна и через утверждение божественной истины о том, что человек совершенен и нематериален, представление о болезни исчезает». Куэ отвечает: «Вы можете утешиться вашими божественными истинами сколько вам нравится, я же ими мало интересуюсь; я просто утверждаю: если человек будет ежечасно утверждать, что он чувствует себя лучше и лучше, то его организм начнёт подчиняться этому». Вот тут и требуется доказать доктору Куэ его ошибку, но как это сделать? Сначала это показалось мне трудным, ибо Куэ будет глух. Правда, за примером идти недалеко: через Christian Science исцеляются все виды болезней, самые безнадёжные, и многие немедленно, в непостижимый срок с точки зрения доктора медицины; а Куэ, вероятно, исцеляет лишь малый цикл болезней, и то понемногу и постепенно. В воображаемом споре с Куэ ему именно на это, столь очевидное для него преимущество Christian Science над его системой, и надо указать, а затем, когда Куэ увидел бы, что система, защищаемая сайентистом, претендует на более грандиозные результаты, можно начать объяснять ему причины ограниченности его собственной системы.
Куэ умер нестарым. «Я чувствую себя с каждым днём лучше», — не помогло.


1929, (из Парижа в Брюссель на репетиции своей оперы "Игрок" по Достоевскому):
23 апреля. Встал в семь, в восемь поцеловал сонную Пташку и отправился в Брюссель. По случаю дня моего рождения — сладкий пирог, кусок которого попробовал с кофе. В 12.40 Брюссель, и прямо с вокзала в театр, так как через двадцать минут начиналась репетиция. Спак и De Thoran по обыкновению декоративны, вежливы и любезны. De Thoran даёт лист бумаги, просит не останавливать во время репетиции, а писать и поговорить после. Я сижу со Спаком в партере за пюпитром с привезённой партитурой, оригинальной, т.е. писанной Горчаковым. Впечатление от первого акта чрезвычайно мутное: и не звучит, и певцов не слышно, и музыка зачастую выходит совсем не так. Причин много: в пустом театре гудит, артисты волнуются, я слишком привык к клавиру и забыл оркестровые замыслы. Второй акт лучше. Затем берут Рулетку, которая тоже ничего. Общее впечатление — некоторая растерянность: надо писать новую оперу, и притом проще, и не в таких мелких и ломаных линиях!...

1930 (большая запись - на почти месяц событий - начатая:
23 апреля. Конец апреля — май.
Очень дружеские отношения с Набоковым. Он ласков, занимателен, уморительно имитирует Дягилева или Ларионова, изображает геморроидального генерала, садящегося в кресло. Готовит большую статью про меня для «Чисел», нового русского журнала в Париже.
Когда я сказал, что тему из «Стального скока» в Москве назвали церковной, Набоков ответил: «Не только, такую же песенку пела Плевицкая». Вот тебе и раз.
В «Последних новостях» обличительная статья Бурцева по поводу похищения генерала Кутепова большевиками. Среди похитителей — Аренс. Говорят, он уже не в полпредстве, получив назначение в Москву. Убрали?
Вечер чтения Ремизова. Публика почти исключительно русская. Как всегда, когда я попадаю на такое сборище, — странное ощущение: одни смотрят на меня как на знаменитость, другие — как на большевика. Рахманинов мил. С Метнером я постарался быть любезным, но едва я заикнулся, что предпочитаю Достоевского Тургеневу, он накинулся на меня.
Десятого 10 мая — телеграмма из Нью-Йорка от В. Башкирова: у Б.Н. тиф, он в больнице. Просит разузнать и сообщить. Иду со странным чувством: почти полтора года не было сношений. Может, лежит в бреду? Но его нет дома: только что вышел. На другой день звоню по телефону: тоже вышел. Нормальный блеф. Должен ли телеграфировать об этом Владимиру? Ведь сказать ему правду — утопить Бориса. Наконец, Борис звонит по телефону, страшно заикается, он болен, конечно, тиф, из отеля выселяют, нечего есть, etc. Решаю телеграфировать мягко: поправляется. Об остальном письмом.
Встреча со Стравинским на улице, обнимаемся. Он сочиняет симфонию с хорами, на тексты из псалмов, по латыни. Очень интересно по идее, за исключением латыни: это значит, что псалмы воспринимаются как нечто сухое, клерикальное, а не как пламенная поэзия. Я рассказываю Стравинскому о том, как нашу американскую судьбу топит Максвел, ссорясь со всеми учреждениями, которые собираются нас играть. Стравинский соглашается, хотя сдержанно. Вообще я рад его видеть и чувствую к нему прилив нежности. А когда Набоков отпускал по его адресу сарказмы, это ведь мне нравилось! ...


1933, Москва:
23 апреля.Возвращаюсь в Москву на две недели. На вокзале: Атовмяна нет, автомобиля нет, слякоть, в гостинице мой номер занят, дали тот, который занимал в декабре Рубинин; большой, угловой, с крошечной спальней. Встречает Держановский, едем в крошечном наёмном автомобиле при керосиновой лампе. Сегодня день моего рождения (42) и годовщина падения РПМ. Сначала по последнему случаю предполагал больше праздничности, но всё свелось к симфоническому концерту: 12-я Симфония Мясковского (средне: глазуновщина, квадратность, простота, но не новая, а старая); вступление к большой Симфонии Шебалина (тоже неважно: два ненужных фугато); сюита из «Болта» Шостаковича: блестяще поднесённая пошлятина, будто «карикатура на пошлятину», словом то, что меня уже десять лет возмущает в Париже («Голубой поезд» Мийо, Пуленк, Согэ, Орик). Ансерме сказал: это бы в парижскую «Серенаду».
Двадцать четвёртого камерный концерт, в котором Шостакович играл 24 Прелюдии, тоже подражание всем стилям и ни одного своего приёма. Вообще же занятно и хорошо поднесено, и как раз поэтому досадно, что в корне такая ерунда. Передовой советский композитор пишет типичную упадническую музыку «гнилого Запада».
Репетиции к моему симфоническому и к камерной программе, как в Ленинграде, но для Квинтета не получили гобоиста, поэтому Квартет. Сараджев хороший музыкант, но не лидер: то заискивает перед оркестром, то покрикивает, и оркестр его ни в грош. Оркестр не лучше ленинградского, но больше старается, хотя и презирает Сараджева. В зале на репетиции довольно много музыкантов: Мясковский, Глиэр, Ламм, Александров. Концерты, камерный двадцать шестого и симфонический двадцать седьмого, проходят при том же количестве публики и том же порядке успеха, как в Ленинграде. Асафьев после Симфонии говорил, что он впервые почувствовал в ней настоящую духовность, и это его взволновало. По приезде двадцать третьего был на генеральной репетиции «Евгения Онегина» в Большом театре в декорациях Рабиновича, за исключением спальни Татьяны, очень хороших. Сама музыка поразительно сохраняет свежесть. Очень милая жена Рабиновича, с которой я сидел. В зале вся артистическая Москва, есть красивые лица. Вообще, когда приезжаешь в СССР, первое впечатление серости, но под этой серостью постепенно начинаешь рассматривать интересные и одухотворённые лица. В директорской ложе встретил всю дирекцию театра. Очень милый приём, но никаких особых разговоров.
Двадцать пятого был в Большом театре на «Лебедином озере», чтобы посмотреть Семёнову, которая действительно танцовщица выдающаяся: виртуозность, точность и лёгкость. Возил с собой Алёну, дали нам билеты в первом ряду, и мне было приятно выезжать с молоденькой племянницей, к тому же очень миловидной. Выезд был «секретный», так как из Кадникова приехала Катя Игнатьева, и я не хотел её видеть, пока не пройдут мои концерты.
Tags: 1913, 1914, 1916, 1918, 1920, 1924, 1925, 1926, 1929, 1930, 1933, 23, 23 апреля, Сергей Прокофьев, апрель, дневники, музыка, юбилей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments