?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
23 апреля. На пути к Победе
Сокол
vazart
(в стихах и дневниковых записях.)


Это стихотворение Анны Ахматовой у меня уже сегодня было, но в здесь без него тоже не обойтись.

1
Щели в саду вырыты,
Не горят огни.
Питерские сироты,
Детоньки мои!
Под землей не дышится,
Боль сверлит висок,
Сквозь бомбежку слышится
Детский голосок.

2
Постучи кулачком — я открою.
Я тебе открывала всегда.
Я теперь за высокой горою,
За пустыней, за ветром и зноем,
Но тебя не предам никогда...
Твоего я не слышала стона.
Хлеба ты у меня не просил.
Принеси же мне ветку клена
Или просто травинок зеленых,
Как ты прошлой весной приносил.
Принеси же мне горсточку чистой,
Нашей невской студеной воды,
И с головки твоей золотистой
Я кровавые смою следы.


23 апреля 1942, Ташкент. Анна Ахматова, «Памяти Вали».


Ленинградский писатель-сказочник Евгений Шварц в апреле 1942 вместе находился в эвакуации в Кирове. Об этом он вспоминает ровно через 10 лет в дневнике-ежедневнике 1952 года в записях 18-25 апреля:

18 апреля. Мы слушали по радио сводки. Они были печальны, но как я не мог поверить, что возьмут Ленинград, так. не верил я в поражение. Не верил, да и все. Я походил по детским домам, эвакуированным в Котельнич.

19 апреля. Касаясь стриженых голов обедающих детишек, воспитательница рассказывала, что печальные новости пришли об этом, и об этой, и о той. «Сиротки. Получены сведения из Ленинграда». А дети — четырех-пятилетние — были веселы: гость пришел! Побывал я у строгой коренастой женщины — рабочая Кировского завода, депутат горсовета, уполномоченная по эвакуированным детям. Она была известна всему городу. Рассказывали, как уселась она в кабинете секретаря райкома и заявила, что не выйдет оттуда, пока секретарь не добудет круп для ее подопечных. Тот и ругался, и грозил ей, потом начал смеяться — ничего не помогало. И он добыл ей круп. Из-под земли, что ли. Она рассказала мне обо всех своих учреждениях, вспомнила Ленинград. Вспомнила мужа (старого путиловца тоже), оставшегося на заводе. Сохраняя суровое выражение, она показала его карточку, маленькую, для паспорта. И сказала, глядя на седого мужа своего: «Ну тут-то хоть улыбнись! К фотографу пришел! Сниматься!» Вот единственная фраза, что пригодилась мне для пьесы, да и' то через шесть лет. Когда я писал «Первый год».
В Котельниче были только ленинградские дошкольники. И я, вернувшись в Киров, договорился о поездке к школьникам, о которых собирался писать.
Развернуть

23 апреля. Приезжаем. В огромной комнате — плита, которая кажется тут маленькой. По диагоналям под потолком висят флажки. Воспитательницы клеют за столом стенгазету. Здесь и столовая, и кухня. На плите готовится ужин для нас. Я узнаю, что приехал в интернат в печальный и торжественный день: уходит на войну первый воспитанник интерната, достигший призывного возраста, Женя Шелаев, глава семьи. Кроме Бори у него есть еще маленький братишка Леша и две сестренки. И всем им Женя — как отец. Воспитательницы, вздыхая, клеют газету и жалеют, что им приходится расставаться с мальчиком: «Мы на него опирались», «Он стоял во главе тимуровской команды», «Он никогда не повышал голоса, а все его слушались».
Сплю ужасно. Утром воспитательницы рассказывают, что Женя Шелаев не спал всю ночь, просидел на кровати братишки своего Леши, все глядел на него. Знакомлюсь с Женей Шелаевым. Русый, очень спокойный мальчик, говорит тихо. Привлекателен. Мне приходит в голову: не сын ли он моего одноклассника? Осторожно отводит он разговор об отце. Отец оставил мать.
Давно. Отчества его — не догадываюсь спросить. А время идет. Скоро Жене уезжать. Он спешит — состоялось решение колхоза проводить сироту. А Женю это пугает. Брат Боря заработал для Жени сто рублей героическим путем. Узнав, что на очистку уборных интерната ассигнована эта сумма, он взялся за эту грязную работу и выполнил ее.
24 апреля. Приходит седой, пожилой, румяный брюнет, председатель колхоза, суровый мужик. Он принес в дорогу новобранцу пышек, вареных яиц. Он усадил его рядом с собою на скамейку, минут десять они сидели рядом и молчали. Председатель выполнял решение колхоза — провожал Женю. Потом он произнес следующую речь: «Ну, Женя, служи. Начальников — жалей. Пошлют на курсы — не отказывайся. Все выполняй». И ушел. В коридоре появились колхозницы — принесли Жене шаньги и огурцы. Они плачут. Женя стоит и глядит на них просто, неторжественно, скорее жалобно, недоумевая. Чем ближе время, тем Женя темней. За завтраком пытает его сестренка. Я не пошел смотреть, как Женя прощается с дошкольниками и младшим братом.
25 апреля .Но зато я запомнил навеки вот что: прощаясь со мной, Женя говорит недоумевающе и тихо: «Напишите что-нибудь обо мне на память». И мы расстаемся навсегда. Как все добросовестные или совестливые мальчики, он очень скоро попал на передний край, в танковую часть. И был убит, как сообщили мне в Кирове зимой его воспитательницы.


Теперь очередь дневников поэта-фронтовика Давида Самойлова:

(Западная Украина, где-то под Ровно)1944:
23 апреля. Хаты здесь бревенчатые, частью оштукатуренные и беленные мелом, с двумя-тремя крошечными окошками. Впрочем, они довольно просторны и светлы, так как тоже выбелены мелом. Убранство их составляют большая печь, затейливо сложенная, со множеством углублений для горшков и обуви, простой деревянный стол, пара широких грубых коек, лавки по стенам и несколько горшков с цветами на окнах. Пол иногда деревянный, чаше — земляной. Крыши — соломенные или тесовые.
В красном углу висят дешевые безвкусные иконы, одинаковые во всех домах, Николы-угодника и утешительницы-богородицы.
Зато рушники, вышитые руками хозяйки — цветы и петухи — очень красивы.
Так же хороши самотканые пестрые ковры, висящие на стенах в некоторых домах.
Вот и вся утварь крестьянского дома.
Женщины, сирень бабы, здесь красивы, но одеты в нелепые широкие и длинные юбки, делающие их похожими на старух.
Украинский говор их чрезвычайно приятен и рождает во мне представление о женщинах Древней Руси.
Вокруг деревни холмистые поля, кустарник, отдаленные мельницы, облака, близкий горизонт, а верстах в двух — лес, прибежище партизан.

1945:
23 апреля. Находимся в предместье Берлина. Радиограмма Р. О. перейти в распоряжение правофланговой армии (р-н Марцан, 14.00).
Говорят, наши войска (5-я армия) соединились в Берлине с союзниками и Берлин капитулировал. Однако недалеко бьет артиллерия. Видимо, справа идет бой.
Все чаше по дороге попадаются люди. Идут украинцы, русские, голландцы, французы, опустив глаза, плетутся немцы с тележками.
Разговаривал с французами. Все они голодны, но неизменно веселы.
Немцы, наоборот, имеют вид ужасный. Однако, как они ни угнетены, они не забывают вещей и тащат их с муравьиным упорством.
Есть и хорошие немцы. Справки о том, что они «хорошие», выдают им угнетенные братья: «Етот немець Фриц Прант с женой разбомбенные Лихтенберг Ландборг шосе. Пишет русская, которая жила в ево. Очень был хороший. Мое название Ковалева Оля».
Для забавы сообщаю немцам, что я еврей. Они ужасно рады, как будто я не еврей, а их богатый дядя, который к тому же собирается умереть.
Небольшая воздушная тревога.
Фалькенберг. На всех стенах написано: «Berlin bleibt deutsch». Говорят, он уже наш.

Запершаю пост стихами нашего современника.

Пахнет лацкан кофейный кофе и табаком,
Полушубком трофейным, фронтовым кипятком,

Старым шкафом немецким, Ленинградской зимой,
Пересылкой Елецкой, Арзамасской тюрьмой.

Вещи бабушки Ханы на моё б мотовство!
Стукнешь в эти стаканы – вой сирен ПВО.

Эти старые вещи позавещаны мне
Той Россией зловещей, но восставшей в огне,

Той Россией сгоревшей, но Россией живой,
В лагерях уцелевшей, пулевой, чумовой.

Пахнет лацкан кофейный деда тёплым плечом,
Перегаром купейным, болтовнёй ни о чём.

То ли детством дохнуло, то ли смертью уже….
Не увидишь со стула на восьмом этаже.


23 апреля 2008 года, Алексей Ивантер