?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
25 апреля. Дым сна
Сокол
vazart


Здесь некогда, могучий и прекрасный,
Шумел и зеленел волшебный лес,-
Не лес, а целый мир разнообразный,
Исполненный видений и чудес.

Лучи сквозили, трепетали тени;
Не умолкал в деревьях птичий гам;
Мелькали в чаще быстрые олени,
И ловчий рог взывал по временам.

На перекрестках, с речью и приветом,
Навстречу нам, из полутьмы лесной,
Обвеянный каким-то чудным светом,
Знакомых лиц слетался целый рой.

Какая жизнь, какое обаянье,
Какой для чувств роскошный, светлый пир!
Нам чудились нездешние созданья,
Но близок был нам этот дивный мир.

И вот опять к таинственному лесу
Мы с прежнею любовью подошли.
Но где же он? Кто опустил завесу,
Спустил ее от неба до земли?

Что это? Призрак, чары ли какие?
Где мы? И верить ли глазам своим?
Здесь дым один, как пятая стихия,
Дым - безотрадный, бесконечный дым!

Кой-где насквозь торчат по обнаженным
Пожарищам уродливые пни,
И бегают по сучьям обожженным
С зловещим треском белые огни...

Нет, это сон! Нет, ветерок повеет
И дымный призрак унесет с собой...
И вот опять наш лес зазеленеет,
Все тот же лес, волшебный и родной.


25 апреля 1867, Федор Тютчев, «Дым»
(отклик поэта на прочтение повести И.С. Тургенева «Дым»).


А над Волгой - ночь,
А над Волгой - сон.
Расстелили ковры узорные,
И возлег на них атаман с княжной
Персиянкою - Брови Черные.

И не видно звезд, и не слышно волн,
Только весла да темь кромешная!
И уносит в ночь атаманов челн
Персиянскую душу грешную.

И услышала
Ночь - такую речь:
- Аль не хочешь, что ль,
Потеснее лечь?
Ты меж наших баб -
Что жемчужинка!
Аль уж страшен так?
Я твой вечный раб,
Персияночка!
Полоняночка!
=======

А она - брови насупила,
Брови длинные.
А она - очи потупила
Персиянские.
И из уст ее -
Только вздох один:
- Джаль-Эддин!
========

А над Волгой - заря румяная,
А над Волгой - рай.
И грохочет ватага пьяная:
- Атаман, вставай!

Налетался с басурманскою собакою!
Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы!

А она - что смерть,
Рот закушен в кровь.-
Так и ходит атаманова крутая бровь.

- Не поладила ты с нашею постелью,
Так поладь, собака, с нашею купелью!

В небе-то - ясно,
Темно - на дне.
Красный один
Башмачок на корме.

И стоит Степан - ровно грозный дуб,
Побелел Степан - аж до самых губ.
Закачался, зашатался. - Ох, томно!
Поддержите, нехристи, - в очах темно!

Вот и вся тебе персияночка,
Полоняночка.


25 апреля 1917, Марина Цветаева, «Стенька Разин» (вторая часть).

____________________________________________

Ходит сон с своим серпом,
Ходит смерть с своей косой -
Царь с царицей, брат с сестрой.

- Ходи в сени, ходи в рай!
- Ходи в дедушкин сарай!

Шли по рекам синим,
Шли мы по пустыням,
- Странники - к святыням.

- Мы тебя не при - имем!
- Мы тебя не при - имем!

- Я Христова сирота,
Растворяю ворота
Ключиком-замочком,
Шелковым платочком.

- И до вас доплелась.
- Проходи! - Бог подаст!

- Дом мой - немалый,
Мед мой - хваленый,
Роман мой - алый,
Виноград - зеленый...

Хлеба-то! Хлеба!
Дров - полон сад!
Глянь-ка на небо -
Птички летят!


25 апреля 1918, Марина Цветаева.



Я эти сны люблю и ненавижу.
Ты знаешь ли их странную игру?
На миг один, как стая птиц роскошных,
в действительность ворвется вдруг былое
и вкруг тебя, сверкая, закружится
и улетит, всю душу взволновав.

Я в первый раз Акрополь посещал...
Убогий грек со стразом на мизинце,
все добросовестно мне объясняя,
вводил меня в разрушенные храмы
своих непостижимых предков. Маки
алели меж камней, и мимолетно
подумал я, что мраморные глыбы,
усеянные маками, похожи
на мертвецов с пурпурными устами...

Мы миновали желтые колонны
и с вышины увидели окрестность.
Взглянул я вниз, и чудо совершилось...
То южное ли солнце подшутило
над северной, тоскующей душой,
иль слишком жадные глаза поэта
мучительно и чудно обманулись,
не ведаю... Но вдруг исчезли горы,
гладь синяя мерцающего моря
в цветущую равнину превратилась:
ромашек золотистые сердца,
и вдовий цвет лиловый и пушистый,
и колокольчики -- я различал
в траве густой, лоснящейся на солнце...

Преобразились белые Афины.
Передо мной -- знакомое село:
все -- сизые, полуслепые избы,
кабак с зеленой вывеской, часовня,
да мальчики, играющие в бабки,
да жалобно мычащая корова,
да пьяница, и пьяный русский ветер,
вздувающий рубашку на спине...
А там, вдали, меж полем и деревней,
я вижу лес, как молодость, веселый,
березовый, бледно-зеленый лес,
и просветы тропинок своенравных...
Как хочется предаться их извивам,
блуждать, мечтать, срывать кору с берез
и обнимать янтарный, влажный ствол,
льнуть, льнуть к нему и грудью, и губами,
и кровь его медовую впивать!
Все вижу: блеск песчинки на тропе,
и труп крота близ горки чернозема,
и пестрого жука на черной шкурке...
А сам я (о, как сладко-совершенно
мне это чудилось!) -- я сам стою
на деревенском кладбище, где дышит
так пряно тень черемухи склоненной,
где меж могил алеет земляника,
где сыплются ольховые сережки
на старые, горбатые кресты...

И нехотя очнулся я, и голос
поскрипывал, прилежно рассуждая
о стройности дорических колонн
и о былых властительных богинях.
Что мне до них? Я видел сон иной.

День увядал. Внизу горели окна.
На запад шли оранжевые тучи.
"Благодарю",-- промолвил я поспешно,
и на ладонь услужливою грека
упало несколько монет дырявых.

Так -- за мечту платил я серебром...


25 апреля 1919, Афины, Владимир Набоков, «Сон на акрополе».