?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
16 июня. Вспоминая Павла Когана
I am
vazart
Находящийся на излечении в госпитале Давид Самойлов 16 июня 1943 года делает в своем дневнике большую запись:

В общем, лежание в госпитале начинает меня раздражать. Я беру в руки карандаш, но мысли разбегаются. Один поет. Он целый день поет голосом кастрата. Другой подходит с вкрадчивым выражением лица. Ему нужно закурить. Свой табак он прячет. Закуривай! Но убери свою льстивую рожу. Он кляузник и завистник. Я его терпеть не могу. Остальные — чудные ребята, но у каждого за пазухой есть вопрос ко мне. И как раз в тот момент, когда я собираюсь писать. Кроме всего, над ухом орет радио.
...

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы углом свисают над умным лбом; остренький хохолок на затылке, густые черные брови. Он сдвигает их, когда недоволен. Глаза карие, неулыбчивые; невыпуклые и недобродушные, как у большинства близоруких. Он чуть прищуривается, когда разглядывает дальние предметы и когда читает стихи.
Лицо узкое с резкими чертами. Нос с горбинкой, подвижный рот и вокруг него глубокие складочки.
Роста он среднего. Фигура жилистая, костистая, мальчишеская, точно вся в острых углах.


Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал.

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий, читающий стихи голос. Громкий смех, неожиданный и отрывистый. Любил петь, но слуха был лишен. Музыкален был по-блоковски – изнутри. И когда пел, то казалось странным – так громко, энергично и убежденно пел.
Это все — помню. А слова, поступки, разговоры — только отрывками. Потому что жили вместе. Многие его мысли, слова, поступки стали общими, моими, преобразились, сделались другими словами.
Тогда складывались убежденья. Он первый часто угадывал трепетанье новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было неважно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. И мы гордились друг другом и тем, что мы вместе. Никто не настаивал на авторстве.
Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.
Пишет Сергей Наровчатов: «Гибель Павла потеря непоправимая, но тем прочнее мы должны держаться вместе, тем дальше пройти по „широкой литературной дороге“».
Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как Бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных. И всегда был хранителем нашего равенства. Он умел ради общего дела многое побороть в себе. Хотя и было трудно. Он кричал, возмущался, но не рисковал нашей дружбой.
Б. как-то сказал: «Павел сделал сам себя. Ему очень трудно быть таким, как он есть. Он создал также И. Р. таким, каким Павел хотел бы быть сам».
Нужно вспомнить, по какому поводу это было сказано.
Он мыслил прямо, сильно, широко. Увлекался, развивая какую-нибудь идею. Говорил убедительно, хватался за мелочь, уходил в сторону и вновь возвращался к широкому, могучему обобщению. Противника не жалел, умел подавить и разгромить. Когда увлекался, никому не давал вставить слово. Рубил воздух рукой, как бы перешибая возражения.
Ум был широкий, резкий, прямолинейный, стремительный, повороты резкие, тоже остроугольные. Это вечно движущаяся лавина ума создана была, чтобы сокрушать, а не колоть. Он был в жизни почти лишен остроумия, хитроумных изгибов ума. Когда острил, оглядывался на меня и Борьку: ну как? Мы сокрушались — плохо. И он первый смеялся над собой.
Против мелких колкостей, острот он был почти беспомощен. Борис легко «качал с него воду». Он не умел сражаться на малом пространстве. Принимал всерьез, не всегда улавливал иронию, сердился и сбивался с толку.
Но зато брал реванш в принципиальном споре. Громил без пощады.
Впрочем, мало кто решался над ним подшучивать. Разве только Борис, и то по-дружески.
Остальные боялись. Даже близкие — Львовский, хотя был остроумен.
Ум Павла был стратегический. Тактиком был Борька. «Административный гений», как мы его называли.
Помню, как писался «Владимир Рогов». Зимой 40-го года Павел писал мало. И все мы были чем-то в себе недовольны. Что-то новое вызревало и мучило. Но как-то еще не укладывалось в стихи.
Весной нас пригласили в Дом писателей на семинар тамошних молодых. Наша цитадель была в «Художественной литературе». Мэтром — Сельвинский.
Из «тех» читали П. Железнов, Кедрин, А. Коган – самый скверный поэт в Союзе. Стихи были так плохи, что решили их не обсуждать. Нас критиковали, но косясь на Сельвинского. Все понимали, что есть о чем говорить.
Там же, в Домписе, Павка завел нас в уголок и прочел отрывок: часть будущего монолога Олега. Он сам еще не знал, что из этого выйдет. Мы тоже как-то пропустили его мимо ушей.
Осенью была готова 1-я глава поэмы.
Павел был болен. Мы собрались вчетвером в крошечной комнатушке за кухней – И. Рабинович, Борис, Сергей, я. Кажется, кто-то еще. Павел лежал худой, небритый на диване.
Читал немного глуховато, рубя рукой. Очень понравилось. В следующие читки — еще больше. Это был катехизис. За лето многое утряслось. Поэма была – внутренний спор в нас самих, вышедший наружу, ставший стихами.
Она положила начало какой-то новой серьезности. Мы почувствовали свою силу.
Читающие нас студенты приняли ее с восторгом. Еще не готовая, она по частям ходила в списках.
Сельвинский сказал: такие вещи пишутся раз в десятилетие. Хотел напечатать отрывки. Но не пустили.
Пишущая братия вообще приняла холоднее, кроме Зелинского, Агапова, еще немногих.
На дебюте в Доме писателей поэма не понравилась. Брики тоже не восторгались. Не было формальной заковыки.
Но у нас была и осталась чудная уверенность в себе. Мы вполне полагались друг на друга. И были рады лишь тогда, когда встречали одобрение у себя, среди «равных».
Не помню, кто первый сказал: «Мы — поколение сорокового года».
Это было после Финской войны и с тех пор стало термином, обозначающим «нас».
Слуцкий любит психологические эксперименты. Если бы кто-нибудь из нас умер, какую бы икону сотворили из него остальные, какую бы создали легенду!.. Ему как будто жалко, что никто из нас не умер, все-таки интересно, что из этого получится.


  • 1

книжка пришла!

Огромное спасибо вам, Ирина!
Достал из почтового ящика книжку, у которой была, наверняка, какая-то интересная, но неизвестная нам история: Павел Коган не самый известный и популярный поэт, прожил он хоть и красивую, героическую, но очень короткую жизнь. Но сегодня к теплу неизвестных рук, которые сброшюровали и переплели страницы его стихов, добавилось тепло вашего посыла и моей радости.
Мне бы хотелось и для вас сделать что-нибудь доброе, не говоря уже о том, что хотел бы просто возместить затраты на пересылку. Подскажите, намекните, пожалуйста,как мне лучше это сделать.

Re: книжка пришла!

ура! не, ничего не надо, у меня эмпатия развита. Довольна и за книжку и за вас.
Лет 60 лежала одна на старой даче, представляете... Ни разу не открыли не то что ее, но и даже дачу. И тут, вдруг, вытащили, перелистали, сфотографировали и выложили во всемирную сеть! А потом еще путешествие по почте..... Обалдеть

Re: книжка пришла!

))
Ладно, придумаю что-нибудь

  • 1