Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

28 августа. Отражения дня-2


по стихам и дневниковой записи Инны Лиснянской.


Комната моя четыре на три,
Два окна и зеркало одно,
Без меня в нём, как в застывшем кадре,
И поверхность бытия и дно
С тем, что взято мной и мне дано.
Взято — книги, стол, компьютер, лампа
Дореформенного образца,
С ликами святых два изразца, —
Ведь икона не боится штампа,
Как боится зеркало лица.
А дано: в кувшине анемоны
Анемичные и пылкость роз,
У которых сходные законы —
Жизнь свою не принимать всерьёз
И сходить без жалоб на износ.
Без меня спокойная картина
В зеркале, но лишь возникну я, —
В нём тревожно, взвинченно, пружинно,
Будто человек и есть пучина
Между дном и небом бытия.


28 августа 2001, «Без меня», Инна Лиснянская.


Встал над тобою черный гранит,
Необработан камень с торца.
Ангел, который меня хранит,
Обрел черты твоего лица
В нимбе седого венца.

Голосом, как окисленная медь,
Он говорит мне: кончай скорбеть,
Это тебе не к лицу.
Ты рождена, чтоб любить и петь
Землю и славу Творцу.

Я ставлю на стол стаканчик винца
И сыр твой любимый “дор-блю”
И ангелу, плача, долблю:
Я буду, молясь, скорбеть без конца,
Пока ты являешь черты лица,
Которое я люблю.


28 августа 2003. Инна Лиснянская.




28 августа 2006[…] Очень хочется писать прозу. То я придумала назвать ее «Утраченными возможностями», то «Письмами самой себе». Второе трудно по форме, первое — по содержанию. Хотя тем и характеров немало. Утраченные возможности — отнюдь не реализация того доброго, что в человеке. Сожалеть, но в ироническом ключе, можно о многом, даже о лестничном остроумии. Кстати, не обязательно и сожалеть.
Есть люди, которые и не догадываются, что ими утрачено. Например, надо обязательно написать о Таисии Павловне Бузовкиной. Еще вставной рассказ «Не будь ханжой»! Вещь вообще должна состоять из вставных в мой монолог рассказов. Все это можно и в виде писем к себе писать, но тогда нужно вложить некие о своей сущности разоблачительные мысли, да и вообще пофилософствовать, но этого не умею. Главное же — раскрыть новый файл и писать. И все будет образовываться само собой. […] Все может быть. А возможно и завтра осмелюсь раскрыть новый файл и пойти, поехать, полететь по разные души, события и случаи.
Впрочем, события — для великомудрых, а с меня и случаев хватит, как забавных, так и печальных. Ими полна жизнь, которая, пожалуй, сама по себе главное событие, все остальное в ней случаи, даже война. Кстати, вспомнить, как во время войны я получала полную тарелку лобио за выпивку кружки водки. Чем не война — война с тыловым голодом? Но самая жестокая война — это война с самой собой. Вот тут-то и нужны письма к себе. Как объединить письма к себе и утраченные возможности, ума не приложу. Ум все больше прикладывается к тому, что я опять написала бесцветную книжку стихов.
Конец августа уже пятнает зеленое желтым, и я смотрю на опавшие листья и на утраченные возможности этого лета. Почему, когда Сережа Агапов, директор музея Чуковского, косил у меня на участке высокий бурьян, срезал пустившийся в рост осинник, я, вместо того, чтобы нажать на «делит» и разом скосить все мною нарифмованное за зиму, сидела и пропалывала книгу, точно не зная, какое растение в ней живое, а какое — мертвое. Я вообще трудно отличаю живое от мертвого, жаль и того и другого. Все же я выкинула из книжки 30 стихотворений, осталось 76. И опять — бесцветно. Видимо, живое с мертвым так срослось, что ни света, ни тьмы, одни серые сумерки. Ты в них сидишь и пытаешься воспоминаниями перепахать и переполоть все жизненное пространство. Да еще пытаешься вытащить из него пружинистую репку веселья, не зная, за какую бабку уцепиться и какая мышка позади. А позади,
оглянись, — компьютерная мышка, и она-то, полуживая-полумертвая, окажется последней подмогой, и сказочная репка веселья пружинисто выскочит на свет.
Преддождевой воздух пружинист. И тебе, старухе, кажется, что ты пружинистой походкой возвращаешься с прогулки. Нет, сейчас ты вовсе не сожалеешь, что почти все время жизни истратила на лежку на тахте и сидку перед окном. До чего же ты не любила ходить — какая утраченная возможность! Но разве об этом ты сейчас думаешь? Тебе кажется, что ты пружинисто идешь, а на самом деле в тебе пружинится смех.
Хотя ничего смешного нет. Ты возвращаешься от Чухонцевых, перманентно то ярко, то тускло недомогающих, перманентно озабоченных друг другом, мелкими хлопотами, дачными неурядицами, — то пол проваливается, то стены трескаются, то краны текут, а тут еще и телефон не работает. […]
Сегодня у Чухонцевых новая проблема — кот. Вы сидите в сумраке застекленной, закрытой на все окна террасе, чтоб комары не залетели. Ты в который раз нудно вздыхаешь вслух, что книга твоя бесцветна. Чухонцев
маловнятно советует то ли еще раз проглядеть книжку, то ли прополоть, то ли пересоставить, то ли повременить с изданием, то ли поспешить. Ира выносит сосиску на широкое большое крыльцо — кот должен питаться. Рыжий в белых пятнах, упитанный кот по-барски разлегся на квадратном половичке и, если бы не властная лень в глазах и в позе, сошел бы за собаку. Но псы сторожат хозяев, а коты свое имение.
— Ира, зачем ты кормишь кота? Куда его зимой? Зачем приучаешь к дому?
— Как же не кормить, ты сам его привел!
— Ничего подобного, я кота не приглашал, я его просто окликнул.
Как тут не рассмеяться? Но вскоре смех перескакивает на тягомотный разговор о прогнившем поле, на высокие ремонтные цены. Трудно управляться прозаику с поэтом, а поэту с прозаиком. Вот если бы и Чухонцев сжато-ироничную, как Поволоцкая, прозу сочинял, пол бы не гнил. Или — напротив. Была бы она поэтом, был бы этот гниющий пол им до фонаря. Ну и зря ты так рассуждаешь. Вспомни аккуратно-хозяйственного Заболоцкого, вспомни чистоплотного Окуджаву! Однако у них были жены. А тут каждый сам себе и муж, и жена. Но в доме чистота, грязная посуда в раковине не валяется. Просто какие-то перманентные обломы то со здоровьем, то с бытом. Ты их обоих очень любишь, в особенности его, потому что поэт. Потому что завидуешь, тебе бы тоже хотелось так писать. Хорошо, что ты умеешь завидовать, обожая. Иначе бы ревность и зависть давно тебя съели. А меж тем ты сидишь у них и ешь тонкокожий лаваш с сыром и зеленью.
Чухонцевых же ты частенько зазываешь на обеды, у тебя есть помощница и вкусно варит борщи и жарит котлеты. Но почему ты так раздражаешься, когда они лениво, высокомерно соглашаются на обеды и при этом опаздывают? Могу только догадаться: тут дело не без той же зависти. Вот если бы они за едой говорили о твоей книжке, ты была бы довольна! Тебя бы не охватывала раздраженная тоска от их жалобы: на нездоровье или безденежье. Мало ли кто тебе на это не жалуется? Все жалуются. И ты со спокойным сочувствием выслушиваешь. И не тоскуешь. Да и мало ли кто тебя хвалит! Но это тебе почти всегда безразлично. Тебе нужно, чтобы твои вирши ценил тот, кому завидуешь. А завидуешь одному Чухонцу. И у других стихотворцев завидуешь кое-чему, но редко. Зато совершенно не завидуешь премиям. Не то чтобы тебе деньги были не нужны. Но одно из двух — либо деньги, либо одержимость.
Графоманской одержимости в тебе навалом. Но ты завидуешь плодоносящей одержимости, то есть таланту. И не только Чухонцеву, но и тем, великим, умершим. Ты, плохо отличающая мертвое от живого, завидуешь и мертвым гениям. И вот сейчас я тебе скажу: именно в этом случае ничего ни отчего различать невозможно, ибо жизнь всегда перемешана со смертью, а поэзия никогда. Много чего я тебе о тебе же рассказала. Пора и пожалеть тебя, и честь знать. И пора тебе вернуться кЧухонцевым, омраченным предстоящим ремонтом пола и котом. Но с котом все уладится. Вечером ты идешь на вечернюю дружескую прогулку по улице Довженко. Улица длинная. И Чухонец, озабоченный, как быть зимой с котом, которого однажды окликнул, останавливает всех жителей, знакомых и неведомых: не их ли рыжий кот с желтыми пятнами? Наконец из одной калитки выходят двое в изрядном подпитии и с бутылкой. Олег и к ним с вопросом о коте.
— Идем с нами к магазину, там легко сможешь продать своего котяру, — предлагает тот пучеглазый, что с бутылкой, — неча по дворам подкидывать!
— Я кота не продаю, я ищу, чей он.
А из калитки выдвигается сначала внушительный живот, обтянутый черной майкой, а вслед за ним остальной волнистоголовый хозяин:
— Вы не Чухонцев?
— Чухонцев, — с растерянной смиренностью склонил Чухонец очки, — не ваш ли желто-белый кот приходит к нам? Зимой мы не всегда на даче, где же он будет жить?
— У меня и будет жить, это мой кот. Он родился у Олега Хлебникова в день его рождения, 9 июля. Пять лет тому назад. Очень он у меня упористый, ему всю улицу подавай, всю территорию. Вон и к Соломоновской кошке в гости ходит. У него уже и сын и дочь черно-белая, тоже у меня живут.
— Ах, — обрадованно, даже благодарно улыбнулся Чухонец, — так вот с кем как-то приходил ваш кот. Большой концерт устроили.
И ты радуешься, что одной заботой у Чухонца меньше.
Tags: 2001, 2003, 2006, 21 век, 28, 28 августа, Инна Лиснянская, Олег Чухонцев, август, дневники, нашего времени, стихи, упоминания о
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments