?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
1 сентября. Далекое пламя
I am
vazart
по дневниковым записям ленинградцев в 1941 году.

ВЕРА ИНБЕР (поэт)

1 сентября. У нас по нескольку тревог в день: десять, пятнадцать. Вернее — одна сплошная тревога с короткими перерывами. Но тихо, даже зениток не слышно. Все происходит где-то там, за горизонтом. Чувствуется, что «юнкерсы» ходят кругами на подступах к городу, а пробиться не могут. Но ведь может наступить такой день, когда они пробьются, как это было в Москве.
И, как назло, необычайно прекрасны тогда были московские закаты. Солнце алым шаром подтягивалось к горизонту. И по мере того как оно опускалось, подымались аэростаты, словно один и тот же механизм заведовал этими спусками и подъемами.
Однажды, помню, луна взошла громадная, во все окно, неестественно розовая, вся какая-то словно восковая. И вмятины на ней как отпечатки пальцев, точно ее держали в горячих руках.
Взяла пишущую машинку и стала спускаться в убежище. Иду по лестнице, а впереди сумасшедшая старуха. У нее умер муж, а она думает, что он остался в квартире. Идет и плачет:
— Он все время был со мной и вдруг отстал. А я еще его пальто надела. Как же он теперь без пальто?
Я сошла вниз. Там какая-то чужая женщина, не из нашего дома, мечется в ужасе, ищет своего грудного ребенка, спрашивает всех — не видел ли кто? А ребенок у нее на руках, в платке.
В часы налетов я свою московскую квартиру не запирала на случай пожара от зажигалок: мой этаж был последний. Кроме того, дежурные по крыше приходили ко мне иногда пить воду.
Как-то я поднялась к себе еще до отбоя. У открытого окна стояли двое из наших жильцов, разговаривая вполголоса. Звезды, особенно блестящие, как это всегда бывает перед рассветом, словно влажные от росы, сияли над кремлевскими стенами. Вдали небо багровело от пожаров.
Я подошла, мы стояли втроем у окна, долго смотрели на это далекое пламя.


Елена Скрябина (13 февраля 1906 – 1996, блокадница, эмигрантка второй волны, профессор русской литературы, мемуаристка)

1 сентября. Понедельник. Сегодня закрыли все коммерческие магазины. Нормы продуктов по карточкам снова снижены. Необходимо добывать припасы другими путями. Многие ездят в окрестности, свободные от немцев, собирают там картофель и овощи на полях, оставленных населением.


Георгий Князев (15 марта 1887 – 30 июня 1969, историк, архивист, директор Архива АН СССР в Ленинграде, блокадник)

1 сентября. Семьдесят второй день войны. Понедельник. Кругом меня все молча переживают тягостные часы. Сотрудник Рычкова, живущая в Пушкине, не спала всю ночь: «Вся земля содрогалась от взрывов бомб в Колпине», — говорит она. Бомбили Ижорский завод. Было видно зарево пожаров. К Модзалевскому приехал сосед из Поповки. Туда прорвалась передовая часть немцев и заняла Поповку и деревню Степановку (старый Балтийский берег)... От Ленинграда, следовательно, немцы в каких-нибудь 35-ти километрах. Надеются, что этот головной отряд успеют уничтожить, покуда он еще не соединился со своими основными частями... Вот и все, что я знаю. Больше ничего.
Зашла знакомая М. Ф. — мать двоих детей. Ко всему приготовилась. Ждет своей судьбы. Вот эта черта обреченности неожиданна и страшна. Все мы терпеливо ждем своей судьбы. Кто-то за нас решает нашу судьбу. Мы же ничего толком не знаем.
В городе длинные очереди, все стараются запастись продуктами, опасаясь голодовки. Очереди тихие, молчаливые, покорные
10 часов вечера. М. Ф. собирает мне и себе на всякий случай два узелка... А я опять разложил перед собой книги по всемирной истории и философски перелистываю страницы великой славы и страшных мировых катастроф. Так случилось, что и мне пришлось стать современником небывалых по размерам, по масштабам событий. Были всякие мировые трагедии, но подобной еще не бывало. Вся планета в судорогах войны, и вот сейчас, вот в эти дни, часы ленинградцы, мы, в полосе чудовищного кроваво-огненного вихря. Немецкие танки под Ленинградом!..
Газета не пришла. В витрине около Университета вывешены «Последние известия». Коротко и трафаретно: бои идут по всему фронту. Наши войска продвигаются по Ирану. Около витрины всегда стоят четыре, пять, девять человек. Опять жалею, что не могу здесь дать их зарисовку. Вот Васнецов когда-то запечатлел, как талантливо, читающих военную телеграмму в 1877 г[оду]. Жаль, что не знаю таких зарисовок у наших современных художников. Вообще с иллюстрациями, лубками и пр[очим] очень бедно. Плакаты, которыми снова обезобразили стены домов, окна, двери, заборы, не запоминаются, не волнуют... И не мудрено. Нет подъема, настроения, воодушевления. Нет страстного порыва, воли к победе. Конечно, сплошное двухмесячное отступление и страшные неудачи под Ленинградом и на юге не могли не отразиться на психике людей. В витрине отведено место рисункам и карикатурам. На них никто и не смотрит!.. Не до смеха над врагом, когда враг у ворот.
И сегодня не было воздушной тревоги в Ленинграде. Ленинградцы совсем сбиты с толку. Одни готовятся к самому худшему, другие, наоборот, проникаются какой-то надеждой на фантастический благополучный выход из создавшегося катастрофического положения для Ленинграда, третьи равнодушны ко всему, устали и ничего себе толком не уясняют. Наши соседи по квартире, к сожалению, принадлежат к этой третьей категории. Мрачная категория! Я даже предпочитаю паникеров. У тех хоть страсть есть, какая-то воля, которую можно сорганизовать, оздоровить, направить в здоровое русло. У этих ничего! К сожалению, таких теперь немало, если не большинство.
М. Ф. приготовила индивидуальные пакеты на случай ранения, контузии. Делает она это спокойно и предусмотрительно. Я гляжу на ее работу и грустно улыбаюсь... Наша-то жизнь, во всяком случае, кончена.
Проезжая по набережной, гляжу на древних сфинксов из Фив на фоне ленинградского пейзажа августо-сентябрьских дней 1941 года и скандирую про себя:
«Vetus Thebe centum jacet obruta portis».
«Ветхие Фивы простерты во прахе и сто врат их разметаны».
Ленинград, Ленинград! Колыбель нового обновленного мира, осуществившейся мечты о бесклассовом обществе. Неужели и ты будешь лежать простертым во прахе!
Как это могло случиться? Сижу, склоненный над книгами, и прислушиваюсь к страшной обманчивой тишине. Ведь там, за несколько десятков километров, — суживающийся круг огненного кольца, оглушающий грохот разрывающихся бомб и артиллерийских снарядов, невыдуманный ад. Как это могло случиться, как?


Я знаю - далеко на Каме
тревожится, тоскует мать.
Что написать далекой маме?
Как успокоить? Как солгать?
Она в открытках каждой строчкой,
страшась и всей душой любя,
все время молит: "Дочка, дочка,
прошу, побереги себя..."
О, я любой ценою рада
тревогу матери унять.
Я напишу ей только правду.
Пусть не боится за меня.
"Я берегу себя, родная.
Не бойся, очень берегу:
я город наш обороняю
со всеми вместе, как могу.
Я берегу себя от плена,
позорнейшего на земле.
Мне кровь твоя, чернее в венах,
диктует: Гибель, но не плен!
Не бойся, мама, я не струшу,
не отступлю, не побегу.
Взращенную тобою душу
непобежденной сберегу.
Не бойся, нет во мне смятенья,
еще надолго хватит сил:
победоносному терпенью
недаром Ленин нас учил.
Не бойся, мама, - я с друзьями,
а ты люби моих друзей..."
...Так я пишу далекой маме.
Я написала правду ей.
Я не пишу - и так вернее, -
что старый дом разрушен наш,
что ранен брат, что я старею,
что мало хлеба, мало сна.
И главная, быть может, правда
в том, что не все узнает мать.
Ведь мы залечим эти раны,
мы все вернем себе опять.
И сон - спокойный, долгий, теплый,
и песни с самого утра,
и будет в доме, в ясных стеклах
заря вечерняя играть...
И я кричу знакомым людям:
- Пишите правду матерям!
Пишите им о том, что будет.
Не жалуйтесь, что трудно нам...


Сентябрь 1941, "Первое письмо на Каму", Ольга Берггольц.