Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

9 сентября. Записи на полях дня

Иван Бунин. 1917 год:
22 сентября (9 сентября).
Ночью была ужасная гроза, ураган. Нынче хорошо, ветрено, солнечно.
Были на Жадовке, у Сергея Климова. Все в один голос одно: «Корнилов нарочно выпущен немцами» и т.д. В этом и весь призыв его.
Клен в жадовском саду — цвета кожи королька, по оранжевому темно-красное.
Изумительны были два-три клена и особенно одна осинка в Скородном позавчера: лес еще весь зеленый — и вдруг одно дерево, сплошь все в листве прозрачной, багряно-розовой с фиолетовым тоном крови.
Читал Жемчужникова. Автобиография его. Какой такт, благородство!
Сейчас пишу — по рукам, тетради желтый свет заходящего солнца. Оно садится за бахтеяровской усадьбой, как раз против спуска с той горы. По моим часам около шести.
Сергей Климов: «Да Петроград-то мать с ним. Его бы лучше отдать поскорей. Там только одно разнообразие».



9 сентября 1930. Михаил Пришвин. Записки фотографа и охотника.

Ночь прошла под луной вся до света и перемены не было на восходе: из-за тончайших пурпуровых на полнеба барашков поднялось солнце, мало-помалу легкие облака ромбами сложились в белую сеть с голубыми узлами. Громоздились среди дня кучевые облака, была угроза от мутной хмари, но все прошло и день остался прекрасно-задумчивым, время от времени с радостным просиянием.
После холодов мне сегодня утром показалось тепло, но на самом деле все-таки температура обильной росы была, конечно, довольно низкая: пауки вовсе не работали, но самое главное, – много было уснувших стрекоз у земли на цветах и траве, и на ветвях можжевельника. Я снимал одну стрекозу на ветке можжевельника, у головки ее висели Две громадные капли росы. Плохо было с крыльями, которые не помещались в глубину резкости 3-й линзы. После оказалось, однако, что сон стрекозы столь глубок, что не только можно выправить крылья, но даже переносить насекомое с ветки на ветку: цепляться может, но не летит: одно плохо, что при переноске стряхивалась с крыльев роса и нельзя бывает сфотографировать крылья, которые делаются прозрачными. Впрочем, в этот раз я делал опыт, в следующий начну разрабатывать тему росы.
Я снимал около часу. Все время Нерль сидела на холодной росе и, не шевелясь, смотрела на работу, как будто ей было интересно. К сожалению, я не мог потом удовлетворить ее охотой в полной мере, потому что чувство радости, сопровождающее выход на охоту утром, теперь связалось с росой на крыльях стрекозы. Из этого я понял, что душа охотника-любителя, даже самого примитивного, непременно питается красотой. И тоже понятно, почему художники, имеющие дело с природой, редко бывают хорошими охотниками: у них есть средство общения с природой более глубокое, чем наивная охота. Тоже и биологи-ученые перестают просто охотиться. Словом, охота это самое наивное разрешение смутного стремления людей к красоте и знанию.
Тем не менее, одну-то птицу мне надо было добыть и я отправился в глубину Селкова. Снимал волосы лешего (лишаи). По-видимому, недра лесные надо изображать именно подобными мелочами, иначе все получается «шишкинский лес». Точно так же и осень нельзя изображать желтеющими деревьями (фильтр отделяет очень слабо), а тоже надо искать частности. (Надо потом снять елку, осыпанную листьями березы, уснувшего шмеля на цветке...) Пробовал снимать лужу, в которую напали желтые листья березы и уже начались какие-то водяные растения. Много снимал веток молодых сосен, обрамленных росой: раз даже пытался схватить из росинок красивую линию. Еще снимал ветку сосны на небе, старые-престарые сыроежки, дерябку, охватившую цветы (попы и желтики).
Возле новой вырубки с осин спугнул глухарей и решил их тут сегодня вечером постеречь. Их надо выслушивать, как они отрывают листья осины, говорят, что старые берут за черенок, а молодые за лист и потому в зобах у молодых листья хватанные, а у стариков целые (и с черенками?).
Пастух рассказывал, как «прыгают» пауки: спускаются и отталкиваются к другой ветке, а то спустится и дожидается, пока его перекинет ветер.

<Приписка на полях:> Убил тетерева и чуть-чуть не схватил глухаря: помешали ветки.
Еще он говорил, что раз вздумал вымотать на палочку всю паутину из паука, мотал весь день и не вымотал.
Еще пастух говорил, что видел на Селковской низине много бекасов. Там возможно и дупеля. Предрассветным лунным утром я выйду туда, проверю. Вечером проверял глухарей, сидел целый час на вырубке. Заготовленные дрова не вывезены и обросли осинками. На годовой осине листья огромные, как лопухи и зелень светлая, яркая. В куче хвороста мышкой бегала птичка самая маленькая, коричневые крылья, грудь серая, голова исчезает, так что глазки и носик видны. Прыжки ее огромны, я так и не мог узнать, пользуется ли она при этом крыльями. Глухари с громом поднялись откуда-то и куда-то сели.



Евгений Мравинский.

1952:
9 сентября.

У фундамента дома старого Алексея вдруг клики журавлей в небе; и как последнее благословение сегодняшнему здесь, протянулся большой косяк — в двадцать три журавля; протянулся к югу, но над Медведковым вожак, а за ним и весь треугольник завернул, сделал два широких круга, и только тогда протянулся дальше, уже прямо — и скрылся... Сердце мое исполнилось Великого счастья и благодарности: судьбе, дню, часу...


1975:

9 сентября. Вторник. Чудесное утро. Аля готовит еду в поход. В 11 — Сережа: едем в Куремяэ. В Йыхве покупка лака для крыши. Аля весело болтает с Сережей. Быстро промелькнула дорога: на взгорье впереди маковки монастыря. На скамейке, в тени, перед входом в собор. Аля — бледная: головная боль (скрыла ее дома и в пути). Нигде ни души, только одна монашка, проходя, спросила: «Что вам? Посмотреть?» Успокоенная, ушла, переваливаясь на старых ногах. У матушки Силуаны. Ее привечание нас: «Дорогие гости!» Кисти винограда на столе, хлеб, книжки. Тут же очередная «молитвенница» с чемоданчиками. Ушла, принесла 2 котелка: обед матушке. Пока кушала, мы на скамейке под березой у домика ее.
Воздух возносящий, врачующий — как родник. Солнце, синь неба, купола, ласточки. Безбоязненно, медленно пролетевший около нас голубь. Старушка с посошком: «Рай на яви... какой еще надо юг?! — Показала вокруг: — Вот вам юг, вот юг!» Ушла за угол; и опять — ни души. Молчание. Тишь великая. Чистота Божия. Я — Але: «Пройдет боль головы — не может не пройти здесь!» Плывущий встречь тучек собор-корабль. Клонятся купола в поклоне Божиему синему небу, зеленеющей лесами до края земле родной...
Вернулись к матушке. «Без Бога, веры нельзя; самоубийств сколько!»; «Мысли о смерти — полезные мысли»; «Страх — так и надо...» По поводу моего «зла» — с соболезнованием: «Неудивительно, сколько всякого вокруг „такого человека“; все злое стремится завладеть»; «Надо искать помощи, чаще — причастие»; «Наставника надо...»; «Без помощи очень трудно». <...> У колодца с крестом надпись: «нажмите кнопку — пойдет вода». Эмалированная тарелка, в ней кружечка опрокинутая. Аля — пальчики, лоб — свежесть. Чудотворный воздух дубовой рощи. Много желудей в траве. Сжатое поле. Тропка сквозь заросли — под обрыв, к тети Фениной избушке. «Старый Волк» копошится в уголке у печки. Радость, поцелуи, благодарности... Усохло тело, лик — глаза; живые мощи; но — терпение, добро, ясность ума и даже шутка над собой... «„Старый волк“ нынче сдал: ни в лес, ни дрова — не могу: одышка...», «кабы не одышка, я еще сильная, могу сломать дерево...», «меня не обидишь, — это про пущенную жить тоже одинокую женщину, — я как топну!» Налила Але стаканчик чаю. Закурили. (Гроб заготовлен на чердаке, и могилка с крестом ожидает на кладбище.)
Время шло, надо идти; и этому часу конец... Проводила до дороги — все кланялась вслед. Было уже 3 часа. Сережа [Кротов] дремлет в машине над книжкой.
У святого источника. Монетки светятся на дне «крынычки». Домик-купальня над деревянным срубом, где водица родничка в сумерках светлая, холодная, молчаливая. Широкая скамья, деревянные ступеньки ведут в воду. Под кустиками, на камнях у края сжатого поля — завтрак. Диакон с собакой прошли мимо. Выехали на шоссе. Вновь прощание со Святой горой, главами собора. До свиданья ли? Окружной дорогой в заветные Сережины боры. Часок — по грибы. Буреют папоротники. Пресный свежий дух лесного осеннего предвечерья; увядающий багульник, темные травы. В Йыхве поиски игрушек для Стаськи — ему сегодня полтора года. В сумерках подъехали в дому Сережи. Обед. Уютный, добрый (без пьянства!). Встречают веселые псы. Чета Сережиных друзей — добрых, простых, милых людей. Михаил Федорович с красавицей дочкой. Копел, терзающий, крушащий цыплят табака, не поддавшихся огню и сильно огорчивших этим Валюшку-хозяйку. Появление за нами некоего очередного Копелева усть-нарвского вассала — мужчины красивого, умного, но несомненного хищного и сильно донжуанистого. В 11 часов вечера (по темноте) дома.
День благостный, счастливый, «Божий» (Аля). (Рассматривание игрушек Стаськиных: все в умилении, особенно от маленького поезда.)


Tags: 1917, 1930, 1952, 1975, 20 век, 9, 9 сентября, Евгений Мравинский, Иван Бунин, Михаил Пришвин, дневники, сентябрь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments