Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

14 сентября. Потомкам и предкам

посвящены стихи и записи этого поста.

О грезах юности томим воспоминаньем,
С отрадой тайною и тайным содроганьем,
Прекрасное дитя, я на тебя смотрю...
О, если б знало ты, как я тебя люблю!
Как милы мне твои улыбки молодые,
И быстрые глаза, и кудри золотые,
И звонкий голосок! — Не правда ль, говорят,
Ты на нее похож? — Увы! года летят.
Страдания ее до срока изменили,
Но верные мечты тот образ сохранили
В груди моей; тот взор, исполненный огня,
Всегда со мной. А ты, ты любишь ли меня?
Не скучны ли тебе непрошеные ласки?
Не слишком часто ль я твои целую глазки?
Слеза моя ланит твоих не обожгла ль?
Смотри ж, не говори ни про мою печаль,
Ни вовсе обо мне... К чему? Ее, быть может,
Ребяческий рассказ рассердит иль встревожит...

Но мне ты всё поверь. Когда в вечерний час,
Пред образом с тобой заботливо склонясь,
Молитву детскую она тебе шептала,
И в знаменье креста персты твои сжимала,
И все знакомые родные имена
Ты повторял за ней, — скажи, тебя она
Ни за кого еще молиться не учила?
Бледнея, может быть, она произносила
Название, теперь забытое тобой...
Не вспоминай его... Что имя? — звук пустой!
Дай бог, чтоб для тебя оно осталось тайной.
Но если как-нибудь, когда-нибудь, случайно
Узнаешь ты его — ребяческие дни
Ты вспомни, и его, дитя, не прокляни!


1840, «Ребёнку»,Михаил Лермонтов ( разрешено цензурой к печати  14 сентября 1840 года.


— Не нужен твой стих —
Как бабушкин сон.
— А мы для иных
Сновидим времён.

— Докучен твой стих —
Как дедушкин вздох.
— А мы для иных
Дозо́рим эпох.

— В пять лет — целый свет —
Вот сон наш каков!
— Ваш — на́ пять лишь лет.
Мой — на́ пять веков.

— Иди, куда дни!
— Дни мимо идут…
— Иди, куда мы.
— Слепые ведут.

А быть или нет
Стихам на Руси —
Потоки спроси,
Потомков спроси.


14 сентября 1931, Марина Цветаева.


В мире, ревущем:
— Слава грядущим!
Что́ во мне шепчет:
— Слава прошедшим!

Вам, проходящим,
В счет не идущим,
Чад не родящим,
Мне — предыдущим.

С клавишем, с кистью ль
Спорили, с дестью ль
Писчего — чисто
Прожили, с честью.

Белые — краше
Снега сокровищ! —
Волосы — вашей
Совести — повесть.


14-15 сентября 1935, Марина Цветаева, первое из цикла «Отцам».


Юрий Нагибин, 1968 год (об отчиме Я.С. Рыкачеве):"...Все-таки одиноко я живу. Если бы Я. С. слышал, я не ощущал бы так своего одиночества, но к нему почти не пробиться. Мой глухой, лишенный металла голос почти не доходит до него. А через переводчика о многом ли поговоришь? Ко всему он еще агравирует свою глухоту, нарочно обессмысливает обращенные к нему слова, хотя зачастую мог бы без труда догадаться, о чем идет речь. Но он предпочитает обращать всё во вздор.
А может, нынешнее — хорошая подготовка к тому великому, полному одиночеству, ждет меня в недалеком будущем?"



Из дневника Андрея Тарковского за 1970 год:
...Очень давно не видел отца. Чем больше я его не вижу, тем становится тоскливее и страшнее идти к нему. У меня явные комплексы в отношении родителей. Я не чувствую себя взрослым рядом с ними. И они, по-моему, не считают взрослым меня. Какие-то мучительные, сложные, не высказанные отношения. Как-то непросто все. Я очень люблю их, но никогда я не чувствовал себя спокойно и на равных правах с ними. По-моему, они тоже меня стесняются, хоть и любят.
Странно. Мы с Ирой разошлись, у меня новая, другая жизнь, а они делают вид, что ничего не замечают. Даже сейчас, когда родился Андрюшка.
(NB. Завтра или послезавтра сходить в загс и зарегистрировать его.)
Стесняются прямо со мной заговорить обо всем этом. И я стесняюсь. И так всю жизнь. Очень трудно общаться по принципу «черного и белого не покупать, „да“ и и „нет“ не говорить». Кто в этом виноват? Они или я, может быть? Все понемногу. Но, тем не менее, мне надо еще до отъезда в Японию появиться у отца. Ведь он тоже мучается оттого, что наши отношения сложились именно так. Я же знаю. Я даже не представляю, как сложились бы они дальше, если сломать лед самому. Мне. Но это очень трудно. Может быть, написать письмо? Но письмо ничего не решит. Мы встретимся после него, и оба будем делать вид, что никакого письма не существует. Достоевщина какая-то, долгоруковщина. Мы все любим друг друга и стесняемся, боимся друг друга. Мне гораздо легче общаться с совершенно чужими людьми почему-то…
Сейчас лягу и буду читать «Игру в бисер» Гессе. Давно я к ней подбираюсь. Сегодня наконец мне ее принесли.
Как я боюсь похорон! Даже когда мы хоронили бабушку, жутко было. И не потому, что она умерла, а оттого, что крутом были люди, которые выражали чувства. Я не могу смотреть на людей, которые выражают чувства. Даже искренние. Это выше моих сил — когда близкие мои выражают чувства. Я помню, мы стояли с отцом у церкви, дожидаясь возможности увезти гроб с бабушкой (ее отпевали и хоронили в разных местах), отец сказал (неважно по какому поводу): «Добро пассивно. А зло — активно». Когда отпевали бабушку в числе других покойных (кажется, их было около восьми-семи) в церкви на Даниловском кладбище, я стоял в головах гроба, недалеко от Марины и матери. Марина часто принималась плакать. Священник записал имена покойных, и отпевание началось. Когда священник по ходу службы называл по именам всех покойников, мне показалось, что он забыл упомянуть, пропустил Веру (это имя бабушки). Я так испугался, что стал пробираться в сторону священника с тем, чтобы напомнить ему имя бабушки. Мне казалось, что, если я этого не сделаю, с бабушкой случится что-то ужасное. Она знала перед смертью, что ее будут отпевать. И сейчас она лежала, веря, что ее отпевают, а священник по забывчивости пропустил ее имя. А она лежала мертвая, а я знал, что она тоже страшно бы перепугалась, если бы могла чувствовать и понять, что во время отпевания забыли ее имя. Я уже был рядом со священником, который во второй раз стал называть покойных по именам, когда услышал: Веру… Значит, мне только показалось… Но как я испугался! Это были единственные похороны, на которых я был… Нет, впервые я был на кладбище, когда хоронили Антонину Александровну, вторую жену моего отца. Но тогда я был почти ребенком. Я помню только тонкий, острый профиль и сильно напудренное лицо умершей. А. Ал. умерла от мозговой опухоли. От рака. Была зима, и у меня мерзла голова. И отец опять был рядом.
Я помню, когда еще я был ребенком и был у отца в гостях в Партийном (!) переулке, пришел дядя Лёва Горнунг (если не ошибаюсь). Отец сидел на диване, под одеялом, кажется, он был нездоров. Дядя Лёва остановился на пороге и сказал:
— Знаешь, Арсений, Мария Даниловна умерла.
Отец некоторое время смотрел, не понимая, потом немного отвернулся и заплакал. Он выглядел очень несчастным и одиноким, сидя на диване под одеялом. Мария Даниловна — это моя бабушка по линии отца. Отец ее очень редко видел. И тоже, кажется, стеснялся чего-то. Может быть, это семейное, вернее, фамильное? А может быть, я и ошибаюсь насчет отца и бабушки Марии Даниловны. Может быть, у них были совсем другие отношения, чем у меня и матери. Мать иногда говорила о том, что Арсений думает только о себе, что он эгоист. Не знаю, права ли она… Обо мне она тоже имеет право сказать, что я эгоист. Я, наверное, эгоист. Но ужасно люблю и мать, и отца, и Марину, и Сеньку. Но на меня находит столбняк, и я не могу выразить своих чувств. Любовь моя какая-то недеятельная. Я хочу только, наверное, чтобы меня оставили в покое, даже забыли. Я не хочу рассчитывать на их любовь и ничего от них не требую, кроме свободы. А свободы-то и нет, и не будет. Потом, они меня осуждают за Иру, и я это чувствую. Ее они любят, и любят нормально и просто. Я не ревную, зато хочу, чтобы меня не мучили и не считали святым. Я не святой и не ангел. А эгоист, который больше всего на свете боится страданий тех, кого любит.
Пойду читать Гессе.


Инна Лиснянская записала 14 сентября 2006 года в своем дневнике:

[…] Сейчас что-нибудь перекушу, возьму ноги в руки и заставлю себя походить хотя бы минут 20, на дольше меня не хватит — одышка и болит поломанный позвонок. Так что, дневник, до завтра. Ничего не пишется, надо хоть дневником себя занимать. А согласилась бы на поездку в Баку, сегодня уже бы увидела море и свою улицу. […] Нет, вдруг не найду своего дома и родных могил — дедушка, бабушка, мой добрый, несчастный папа и мой безвинный младенец.


Что происходит в заброшенном доме,
Крови оставили что ещё кроме,
Где под обоями «Правда» слоями,
Те, кто зимой отходили с боями?
Что тут оставили Вера и крёстна,
Зимы военные, вдовии весны?
Старший Белёсов и Ольгино детство?
…надо бы в ватник под вечер одеться.
Скрипы оконные, щёлки блошиные,
Блики иконные, свадьбы мышиные,
Бани подгнившие, избы осевшие,
Сами – отбывшие, жёны – сидевшие.
Хочется плакать, а плакать неможется,
Сбоку мерещится чёртова рожица,
Судьбы сгоревшие, беды толикие…
Долги великие, долги великия.

***
Яблоки в детских колясках, яблоки в детских колясках нищие наши старухи катят к дороге поближе. Выросли дети и внуки, выросли дети и внуки – славные дети и внуки! …А на обочине жижа.
Выросли – поумирали, спились, убили и сели, что-то удачно украли, где-то нещадно влетели… Но серебрятся вершины русского женского духа… Господи, не разреши нам этим перечить старухам!
Лучше купить этих яблок вёдрами, вёдрами сразу! Лучше купить этих яблок прежде, чем хлынет из глаза – красных, зелёных и жёлтых, жёлтых, зелёных и красных вдоль федеральной дороги – продолговатых и разных. Матушка, полный багажник! Матушка, полный багажник!
...Кланяться, кланяться в ноги…


14 сентября 2008 года, «Яблоки», Алексей Ивантер

Когда то, в незапамятное время,
Один мой друг покойный написал
Другому другу – тоже нет меж нами
Его давненько.... Но тогда ещё
Мы были все младые идиоты.
А эти двое – мужики в годах.
Мы жили, были, пели, выпивали...
Я, например, влюблялась – ого-го!
Как бы теперь сказали – зажигала.
Я нарывалась, ну и нарвалась.
Но не о том мой дискурс. Я сегодня
О тех двоих развспоминалась вдруг.
И не скажу – чтоб их не поминала
В другое время года или дня.
Я долго их любила, вот клянусь вам,
Обоих этих верных дружбанов.
Что значит верных? Мне-то эти оба
Ничуть не больше были, чем друзья.
Я никому в объятья не бросалась
Из этих двух. Хотя вообще – могла.
Но дело в том, что между нами было
Совсем другое дело – да, стихи.
Стихи – как неотъёмное занятье.
Стихи – в любое время дня и ночи.
Стихи – как свет и темь, как огнь дрожащий.
Стихи – а больше вовсе ничего.
И отчего-то я сегодня ярко
Так помню , как сошлись мы на квартире
Одной, чтобы читать, и петь, и всяко...
И что-то было в воздухе ещё.
И вот один из них пришёл с портфелем.
Да и другой пришёл – с футляром, что ли.
И вынули почти одновременно
По рукописи каждый – в этот раз.
И вот один читал, читал поэму.
Он хорошо читал, я помню ясно.
Он артистичный был такой, фактурный,
Красивый, обаятельный мужик.
Ну а второй... Не стал читать, я помню.
Не стал – и всё тут, как мы ни просили.
Он как-то странно встал вполоборота
И как-то странно первому сказал...
А что сказал? Вот в этом всё и дело.
Я это много, много вспоминала.
Там были очень странные слова:
Мне страшно за тебя. Куда ты катишься?..


Вероника Долина, «14 сентября».

Tags: 14, 14 сентября, 1840, 19 век, 1931, 1935, 1968, 1970, 20 век, 2006, 2008, 21 век, Алексей Ивантер, Андрей Тарковский, Вероника Долина, Инна Лиснянская, Марина Цветаева, Михаил Лермонтов, Юрий Нагибин, дневники, из века в век, классика, сентябрь, стихи, стихи нашего времени
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments