?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
110 лет со дня рожденя Семена Кирсанова
I am
vazart
Год назад в это же день я уже делал большой пост о Семене Кирсанове (1906 - 1972, 10 декабря). Сегодня я дополню его материалами, свойственными моему журналу в случае, когда у автора не находится точно датированных произведений.

Во-первых - стихотворная автобиография.
Грифельные доски,
парты в ряд,
сидят подростки,
сидят — зубрят:
«Четырежды восемь —
тридцать два».
(Улица — осень,
жива едва…)
— Дети, молчите.
Кирсанов, цыц!..
сыплет учитель
в изгородь лиц.
Сыплются рокотом
дни подряд.
Вырасту доктором
я (говорят).
Будет нарисовано
золотом букв:
«ДОКТОР КИРСАНОВ,
прием до двух».
Плача и ноя,
придет больной,
держась за больное
место: «Ой!»
Пощупаю вену,
задам вопрос,
скажу: — Несомненно,
туберкулез.
Но будьте стойки.
Вот вам приказ:
стакан касторки
через каждый час!
Ах, вышло иначе,
мечты — пустяки.
Я вырос и начал
писать стихи.
Отец голосил:
— Судьба сама —
единственный сын
сошел с ума!..
Что мне семейка —
пускай поют.
Бульварная скамейка —
мой приют.
Хожу, мостовым
обминая бока,
вдыхаю дым
табака,
Ничего не кушаю
и не пью —
слушаю
стихи и пою.
Греми, мандолина,
под уличный гам.
Не жизнь, а малина —
дай бог вам!


"Моя автобиография", Семен Кирсанов.




Во-вторых, несколько "сентябрьских" стихотворений, первое даже с видео.

Осень

             Les sanglots longs…
                      Paul Verlaine


Лес окрылен,
веером — клен.
Дело в том,
что носится стон
в лесу густом
золотом…
Это — сентябрь,
вихри взвинтя,
бросился в дебрь,
то злобен, то добр
лиственных домр
осенний тембр.
Ливня гульба
топит бульвар,
льет с крыш…
Ночная скамья,
и с зонтиком я —
летучая мышь.
Жду не дождусь…
Чей на дождю
след?..
Много скамей,
но милой моей
нет!..



Сентябрьское

Моросит на Маросейке,
на Никольской колется…
Осень, осень-хмаросейка,
дождь ползет околицей.
Ходят конки до Таганки
то смычком, то скрипкою…
У Горшанова цыганки
в бубны бьют и вскрикивают!..
Вот и вечер. Сколько слякоти
ваши туфли отпили!
Заболейте, милый, слягте —
до ближайшей оттепели!
**
Уже светает поздно,
холодноват рассвет.
Уже сентябрь опознан
в желтеющей листве.
Не молят о пощаде,
дрожа перед судьбой,
а шепчутся «прощайте»
цветы между собой.

Работа в саду

Речь — зимостойкая семья.
Я, в сущности, мичуринец.
Над стебельками слов — моя
упорная прищуренность.
Другим — подарки сентября,
грибарий леса осени;
а мне — гербарий словаря,
лес говора разрозненный.
То стужа ветку серебрит,
то душит слякоть дряблая.
Дичок привит, и вот — гибрид!
Моягода, мояблоня!
Сто га словами поросло,
и после года первого —
уже несет плодыни слов
счасливовое дерево.


Любовь лингвиста

Я надел в сентябре ученический герб,
и от ветра деревьев, от веток и верб
я носил за собою клеенчатый горб —
словарей и учебников разговор.
Для меня математика стала бузой,
я бежал от ответов быстрее борзой…
Но зато занимали мои вечера:
«иже», «аще», «понеже» et cetera…
Ничего не поделаешь с языком,
когда слово цветет, как цветами газон.
Я бросал этот тон и бросался потом
на французский язык:
Nous étions… vous étiez… ils ont…
Я уже принимал глаза за латунь
и бежал за глазами по вечерам,
когда стаей синиц налетела латынь:
«Lauro cinge volens, Melpomene, comam!»
Ax, такими словами не говорят,
мне поэмы такой никогда не создать!
«Meine liebe Mari», — повторяю подряд
я хочу по-немецки о ней написать.
Все слова на моей ошалелой губе —
от нежнейшего «ax» до клевков «улюлю!».
Потому я сегодня раскрою тебе
сразу все: «amo», «j'ame», «liebe dich» и «люблю».


В-третьих, музыкальный момент. Дмитрий Шостакович в 1929 году написал свою Третью ("Первомайская", соч.20) симфонию для оркестра и хора. В её финале хор поет стихи Семена Кирсанова:


В первое Первое мая
Брошен в былое блеск.
Искру в огонь раздувая,
Пламя покрыло леса.

Ухом поникших ёлок
Вслушивались леса
В юных ещё "маёвок"
Шорохи, голоса.

Шорохи, голоса -
Первая полоса
Мая, огнями бьющего
Будущему в глаза.

Наше Первое мая,
В посвисте пуль горя,
Штык и наган сжимая,
Брало дворец царя.

Павший дворец царя -
Это ещё заря
Мая, вперёд идущего,
Светом знамён горя.

Первое мая наше -
В будущее паруса -
Взвило над морем пашен
Гулкие корпуса.

Новые корпуса -
Новая полоса
Мая, огнями бьющего
Будущему в глаза.

Фабрики и колонии,
Майский взметнём парад.
Землю сожмём колоннами -
Наша пришла пора.

Слушайте, пролетарии,
Наших заводов речь,
Вам поджигая старое,
Новую явь зажечь.

Солнце знамён поднимая,
Марш, загреми в ушах.
Каждое Первое мая
К социализму шаг.

Первое мая - шаг
Сжавших винтовку шахт.
В площади, революция,
Вбей миллионный шаг




Ну и, в-четвертых", выдержки из дневников современников поэта с упоминанием о нём.

Главный редактор журнала "Новый мир" Вячеслав Полонский в весной 1931 года упоминает имя Семена Кирсанова в двух пространных, но интересных записях:

28 апреля. Асеев «двурушничает». Малышкин рассказывает, как в ЦК, во время беседы делегации Союза писателей со Стецким, лишь только упоминалось имя «Нового мира», Асеев неизменно врывался в разговор с недоброжелательными замечаниями. А приходит в редакцию — любезен, просителен, как ни в чем не бывало. Человек с камнем за пазухой.
Вчера, на вечере в «Новом мире», он читал поэму про ОГПУ. Четко сделанная вещь, даже с блеском, но холодная, головная. Он, очевидно, идет по стопам Маяковского: наступает на горло собственной песне. Внутренне лирик, чуждый пафосу индустриальной революции. Но других путей нет, а хочет быть «всем». После Маяковского — считает себя «первым». Берет себя в руки и заставляет себя делать вещи, которые, по его мысли, «нужны» эпохе. Bыполняет «социальный заказ». Но выходит холодно, без огня.
М. И. Калинин подметил это. Читали стихи Антокольский, Асеев,
Кирсанов, Молчанов и, последним, Пастернак. Про первых четырех Калинин заявил: не поэзия это, а рифмованная публицистика. Особенно он напал на Кирсанова: последний прочитал вступление к поэме «Золотой век». Здесь он, похлопывая по плечу Платона, сверху вниз смотрел на античную культуру, козырял именами софистов, неоплатоников, стоиков и т.д. Вещь поверхностная, сделанная с налету. Калинин заявил ему: «Знания не видно, желания учиться не видно. Послушают такие наши вещи и скажут — «невежды». Как вы пишете о Платоне? А читали вы Платона? Легкомысленно, поверхностно выходит все это...» Он после того, как уже оделся, стал разговаривать о поэзии. Его обступили кружком. Он заявил: я консерватор. Я считаю поэзией то, что можно петь. А ваши стихи, и вообще последние стихи, — петь нельзя. Это не поэзия. Вот Гейне — поэт. Каждую вещь его можно петь. «Левый марш» Маяковского можно петь. А у нас пишут стихи — от головы, без музыки. В стихе первое дело — музыка. Надо от души, от сердца петь. Раз меня Есенин спросил: поэт я или нет. Я ответил: не поэт, потому что не знаю, что тебя поет народ. Вот напиши так, чтобы народ стал тебя петь, тогда поверю, что ты поэт. Он <Калинин> не понимает современных исканий формы. «Я за старую форму. Вот говорят про нашу музыку: а своей оперы мы не создали. А то, что создали, — дрянь. А старая — слушай, всегда приятно». Эти высказывания задели многих. Когда он сказал Кирсанову: «Прежде такие поэмы писали раз в десять лет. Надо поучиться», — Асеев бросил: «Да, конечно, к шестидесяти годам тогда напишет поэму». Лицо Асеева, когда он слушал Калинина о «публицистичности» прочитанных стихов, стало серым и злым. Он как будто внутренне говорил: «Сволочь, для тебя стараюсь, а ты морду воротишь».
Прекрасен был Пастернак — прочитал тонкие, лирические вещи, малопонятные, но захватившие всех. Есть в них глубочайшее, действительно как музыка, чувство. Даже Калинин, когда его спросили о Пастернаке, ответил: «Ну что ж, о Пастернаке я не говорю. Он лирик». Это значит — Пастернак ему понравился больше. Говорю Вс. Иванову, что думаю написать о новых вещах его «Из записок бригадира Синицына». Эти вещи он выполнял по «социальному заказу». На «индустриальные темы». — Отставил свой стиль «Тайного тайных», то есть свою настоящую манеру, и пытался потрафить напостовской критике. Взмолился: не надо писать, ну чего вам! Случай мог бы показаться удивительным, если бы он действительно не боялся привлечь лишнее внимание именно к этим вещам: а вдруг все увидят, что это «подделки», — что в них, внутри, сквозь материал социалистического строительства, — проглядывает все тот же Иванов из «Тайного тайных». — Боится потерять «командную высоту».
Один из писателей задал вопрос Калинину: «А как вы находите Пастернака?» Калинин ответил: «У него большое достоинство: он пишет кратко».


4 мая .Пастернак читал в ФОСПе «Охранную грамоту» и стихи. Волнуется, спешит, робеет. Смешное впечатление производил он, когда пространно и сбивчиво, клочковато, пытался объяснить слушателям, что его вещь — лирическая, про себя, что она, может быть, ничтожна, что ее слушать будет скучно — и т. д., но он просит все-таки прослушать, может быть, в ней что-нибудь интересное. Это не жеманство, — он и в самом деле переходит от гордыни, от самоуверенности, — к растерянности, к неверию в себя.
Конечно, его проза — слишком тонка и индивидуалистична. Все про себя, про свой узкий внутренний, личный мир, — без окон в широкие человеческие просторы. Строение фразы, самый язык — прекрасны, динамичны, насыщенны. Но нет ни сюжетных линий, ни значительных событий — лирическая проза, которая захватывает только гурманов языка, ценителей словесного искусства. В стихах он более могуч — его лиризм захватывает даже тупиц. Только что написанный цикл, он дал мне в «Новый мир», — замечателен: в нем сквозит образ Жени, покинутой жены. В сущности, он воспевает ее, встречи с нею, прошлое — и разрыв. Он весь поглощен своей драмой — он не уверен, прав ли он. На этом же чтении была и Нейгауз — сидела особняком, чувствует себя неловко. Оттого-то Борис так нервен, не знал, куда девать себя, свои руки, оттого бросался от одного к другому. Против обыкновения — читал стихи плохо, начинал слишком высоко, фальшиво, — с высоких нот переходил на шепот, — и все-таки звучали вещи прекрасно. Когда в конце вечера ему долго аплодировали, — он вставал и смущенно раскланивался, благодаря. В жестах, в неуверенности — непривычка к аплодисментам, сквозит даже робость и все-таки удовольствие. Разумеется, слушать его не пришли ни Лефы, ни конструктивисты. Нет ни Асеева, ни
Кирсанова, ни Сельвинского.



Корней Чуковский, 1931, ноябрь:

<...> Я к Кольцовым. Они тут же, в Доме Правительства. Он принял меня дружески, любовно. Рина Зеленая. Семен Кирсанов. <...> Затевает Кольцов журнал английский «Asia», в пику существующему, буржуазному. Заговорили о раздемьянивании и Авербахе. Кирсанов сказал свою эпиграмму.
Всех раздемьянили. Решения близкого
С трепетом жду оттуда.
Будут ли нас теперь обагрицковать
Или об Жаровать будут.


На случай гибели Авербаха:

Братие! кого погребахом?
Ермилова с Авербахом.


В мае 1937 года Анна Ахматова волею судеб присутствовала при аресте Осипа Мандельштама.
Она записала потом в «Листках из дневника»:

Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи... Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной, у Кирсанова, играла гавайская гитара. Следователь при мне нашел «Волка» («За гремучую доблесть грядущих веков…») и показал О.Э. Он молча кивнул. Прощаясь, поцеловал меня. Его увели в семь утра. Было совсем светло.
. Примечание: Кирсанов ничего не знал о происходящем у Мандельштама.

В конце 30-х, начале 40-х Кирсанов был кумиром молодых. Из дневников 16-летних:
Давид Самойлов
1936:
24 января .Позавчера был у Ярополка. Он читал свою новую повесть. Он хороший критик. Но плохой писатель. Я думаю через него познакомиться с Кирсановым.

Георгий Эфрон (сын Марины Цветаевой)
1941:
6 января. ...Мать пошла получать деньги в Гослит — за поляков, очевидно. Сегодня купил книгу С. Кирсанова «4 тетради». Там много хороших стихов. Предполагаю купить книгу стихов Твардовского «Страна Муравия»...
11 января …13го в Клубе МГУ состоится вечер поэтов: будут выступать Асеев, Кирсанов, Сельвинский, Долматовский, Симонов, Алигер и др. Митька постарается достать даровые билеты у Кирсанова. Для этого он позвонит Миле Фурманову, который сможет достать билеты у Кирсанова...
12 января...На завтрашний «Вечер поэзии» не пойду — Митька и Сербинов не мог, а кроме того, просто игра не стоит свеч. Жалко только, что не услышу Кирсанова, которого я считаю лучшим советским поэтом...
14 января...Вчера все-таки пошел на вечер поэзии — утром купил билеты (после школы). Потом звонил Митьке, чтобы предупредить его о том, что купил билеты. Митька — страшный трус. Боялся бабушки, как смерти, и ушел в антракте между первым и вторым отделением. Почему он такой трус? Непонятно. Вечер прошел с большим успехом. Некоторых выступавших (среди студентов: Агранович, Смирнов, Слуцкий) бисировали и триссировали. Особенно мне понравились стихи Аграновича. Очень большой успех имел Илья Сельвинский. Кирсанов читал свои отличные стихи «Дума про Гуцульщину». Я считаю, что он вообще лучший из выступавших и вообще считаю его лучшим советским теперешним поэтом. Он имел тоже большой успех. Вообще вечер прошел удачно...
4 февраля. ...1го февраля узнал, что Алю осудили на 8 лет. Сослана она туда же, куда и Алеша, — в республику Коми. Итак, пока количество очков равно — 8 лет Алеше, 8 лет Але. Посмотрим, что будет дальше. Митька не утерпел — позвонил. Подарил мне 2 Кирсановых — «Три поэмы» и «Из книг».
19 апреля. Сегодня купил в книжных лавках четыре книги — Белинский, «Статьи о Пушкине», т. II (самое главное), «Евгений Онегин» отдельной книгой (Гослит), Кирсанов, «Дорога по Радуге» и «Поэтика Маяковского» Л. Тимофеева. Сейчас читаю т. 1 рассказов избранных Чехова (Гослит). Сегодня получил отлично по литературе.


На десятый день войны архивист-академик Георгий Князев пишет в своём дневнике:

...Я все время оглядываюсь, проверяю себя, чтобы не заразиться шовинизмом, ура-патриотизмом, человеконенавистничеством. Не первую я войну переживаю и знаю, что такое война и ее смрад. Если бы боролись за первенство русский и немец, я не знаю, как бы взглянул на эту звериную борьбу. Для меня в происходящей борьбе ясно, что мы боремся не за первенство России, а за новое устройство мира, за грядущий социализм, бесклассовое общество рабочих, крестьян и интеллигенции всего мира. С нами величайшая, священная правда. Это меня воодушевляет и вдохновляет. Вот как рисуется Гитлер современным поэтом:

Он хочет с Наполеоном сравняться, потея,
но тот был действительно зорок и храбр;
а у этого в его чудовищные затеи
вложены — только ложь и нахрап.
На того заглядывались пирамиды,
величественные свидетельницы веков,
а на этого — горы замученных и убитых
женщин и стариков.
Мечтает он походить на Аттилу,
но того потоком времени мчало вперед,
а на этого сумасшествие накатило,
и он против времени прет.
Не поставить с ним рядом и Чингисхана,
без всяких особых красот
любое имя рядом с ним благоуханно,
так от Гитлера тленом несет.
Не тревожьте древние тени.
Как бы они ни были жестоки,
какие бы ни произвели запустенья,
этот совсем не из таких.
...
Вот он на нашей появился дороге...
Небо раскололось от артиллерийских гроз!
Красная Армия! Переломай ему ноги,
чтоб он отсюда и костей не унес.

Это из стихотворения Асеева.
А вот из другого произведения — Семена Кирсанова, о том же чудовище:

Чудовище ада — Гитлер, — война по его вине!
Обрубим поганой гидре все головы на войне.
Коричневый фюрер лезет, к советской прет стране...
Чтоб грязным его останкам истлеть, как зола в стерне...

И так далее.


Теперь 60-ые. 1963 год, январь Давид Самойлов записывает:  "Выступал в Доме ученых с Кирсановым...Принимали хорошо. Кирсановский темперамент смешноват".
1964, 2 октября. Павел Антокольский: "В «Литературной газете очень умная статья Кирсанова о проекте новых орфографических перемен. Они действительно ужасны своей необоснованностью и, безусловно, враждебны живой русской речи."

1972. Последний год жизни Семена Исааковича Кирсанова.
"10 марта... В ЦДЛ. Несчастный Кирсанов, пьяный, жалуется на жену, говорит о ее любовнике, американском певце. Несчастен, жалок, одинок и ничтожен." - Давид Самойлов.

ЮРИЙ НАГИБИН, 30 декабря:
1972:

30 декабря...Кирсанов — как высоко, низко, лихо и страшно он умирал, чуть не до последнего часа в его пораженной раком гортани клокотали стихи;

Пост получился очень большой, но, зная, что среди моих читателей есть те, для которых Кирсанов - любимый поэт, я, увлекшись в начале, теперь не решаюсь ничего убирать.


  • 1
Спасибо большое, Владимир !
Я сначала написала свой пост с песнями на стихи Кирсанова, а потом увидела Ваш...:)))
Сегодня очень много читала его стихов и о нём тоже... и вот теперь Ваш пост...
Получился просто настоящий день поэта Кирсанова...

ну так, серьёзный юбилей замечательного поэта!

Согласна с Вами !!!..:))

Памяти поэта. Вознесенский

Прощайте, поэт, прощайте,
К вам двери не отворить,
Уже ни стихом, ни сагою
Оттуда не возвратить.

Почётные караулы
У входа в нездешний гул
Ждут очереди понуро,
В глазах у них: «Караул!»

Пьерошка в одежде ёлочной,
Прислушиваясь к строфе,
Серебряннейший, как пёрышко,
Просиживал в кафе.
Один, как всегда без дела,
На деле же - весь из мук,
Почти что уже без тела
Мучительнейший звук.

Нам виделось кватроченто
И как он, искусник, смел.
А было - кровоточенье
Из горла, когда он пел.

Маэстро великолепный,
Стриженый, как школяр,
Невыплаканная флейта
В красный легла футляр.

Re: Памяти поэта. Вознесенский

Вот спасибо, Светлана! Я же про это стихотворение-посвящение знал, но в суете сборов и делания постов упустил (

  • 1