Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

9 февраля. Жили-были лилипуты

В день рождения замечательного писателя и поэта Юрия Коваля (1938 - 1995) начну с его песни из кинофильма "Марка страны Гонделупы". В кадре Ия Саввина и Юрий Коваль.



Темнеет за окном, ты зажигаешь свечи,
И светлая рука стеклом отражена.
И снова к нам с тобой пришел осенний вечер,
И в доме и в душе покой и тишина…

А где-то далеко шумит весенний ветер,
Кружится в темноте опавшая листва,
И снова мы вдвоем и с нами долгий вечер
Вечерний разговор, вечерние слова…



Еще одну песню на стихи Коваля я знаю с тех пор, как услышал ее впервые в 1975, наверное, году у нас на физтехе от Сергея Никитина, сочинившего ее годом раньше.


Жили-были лилипуты,
Лилипуты-чудаки.
Ели-пили лилипуты,
Примеряли колпаки.
Лили-лили-лилипуты
Лили-пили лимонад.
Песню пели лилипуты:
"Трали-вали-трулю-лю!"

Пели песню лилипуты,
Лилипуты-молодцы.
Услыхали лилипутов
Королевские гонцы.
Услыхали, поскакали,
Рассказали королю.
Захотел король послушать
Трали-вали-трулю-лю.

Притащили лилипутов,
Лилипутов к королю.
Он сказал: "А ну-ка, спойте
Трали-вали-трулю-лю! "
Но не спели лилипуты
Трали-вали-трулю-лю,
А запели лилипуты:
"Бум-бурум-бурум-бурум..."

"Ух, -- сказал король, -- проклятье,
Ну, -- сказал, -- не потерплю!
Что вы спели, как вы смели
Спеть такое королю!"
Заварили лилипуты
Прямо кашу-кутерьму.
Их схватили, их связали,
Их запрятали в тюрьму.

Но не спали ни минуты
Лилипуты в эту ночь.
Сняли путы лилипуты,
Убежали из тюрьмы,
И до моря добежали,
И уселись на корабль,
И поплыли-полетели
Лилипуты по волнам.
Волны синие шумели,
В дно долбили кораблю,
А они спокойно пели:
"Трали-вали-трулю-лю!"


У стихов этой песенки есть история, записанная их автором, в ней по ходу действия много интересных людей встречается:

Слушай, дерево.


Корней Иванович был в огромных валенках. Я таких никогда не видывал. Валенки, наверно, валяли на заказ, специально для него.
-- У вас, Корней Иванович, валенки сотого размера,-- сказал я.-- Я таких никогда не видывал.
-- Восемьдесят четвертого,-- сказал Чуковский.-- Мне сейчас как раз восемьдесят четыре года, а я на валенки в год по размеру набавляю.
Была зима 1966 года.
Корней Иванович шагал впереди меня по узкой тропинке, пробитой в глубоком снегу. Я семенил за ним. Вдвоем на тропинке уместиться мы никак не могли.
-- Прочитайте же свои стихи,-- сказал Корней Иванович, не оборачиваясь.
Положение для чтения стихов было не самым выгодным, даже незавидным. Но другого случая почитать Чуковскому свои стихи могло и не представиться, и я начал:

Жили-были лилипуты,
Лилипуты-чудаки!

-- Что-что? -- оборотился Чуковский.
-- Лилипуты!
-- Ага, лилипуты. Ну и что они делали?
-- Жили.
-- Хорошо,-- сказал Корней Иванович, шагая вперед.-- Давайте дальше. И погромче.

Ели, пили лилипуты,
Примеряли пиджаки,--

продолжал я, стараясь угнаться за Чуковским,--

Лили, лили лилипуты,
Лили, лили лимонад!

-- Лимонад? А вы знаете, какой хороший лимонад пил я в Тбилиси?
Чтение стихов несколько прервалось. Я слушал про тбилисский лимонад,по-прежнему семеня за Корней Ивановичем. Наконец, он сказал:
-- Продолжайте.
-- Может, начать сначала?
-- Зачем же. Я все помню. Жили лилипуты, пили лимонад.
-- Все-таки начну сначала, чтоб ритм не прерывался.
-- Ну, пожалуйста,-- сказал Чуковский. По узкой снежной тропинке Корней Иванович уходил от меня, и я, догоняя, кричал ему в спину:

Жили-были лилипуты.

Почему-то меня это смешило, что я читаю в спину огромному Чуковскому, и я орал весело. Но дальше лимонада все-таки не двинулся -- Чуковский вдруг остановился. Перед нами стоял на тропе человек. Это был изумительный писатель Борис Владимирович Заходер. Он поклонился Чуковскому. Корней Иванович поклонился в ответ. Они разговорились. Я стоял за спиной
Чуковского, не зная, что делать с лилипутами.
-- А вот смотрите-ка,-- сказал Корней Иванович, оборачиваясь ко мне.-- Вот -- юный поэт. Он про лилипутов написал.
-- Знаю, знаю,-- сказал Борис Владимирович.-- Добрый день, читал, читал.
К чести Бориса Владимировича надо сказать, что в те времена он не читал ни одной моей строчки. Не печатали.

Прогулка обрастала людьми.
Вышли с тропы на широкую расчищенную дорогу. Здесь оказалось несколько бородатых литераторов с палками в руках. Среди них самым бородатым и, так сказать, самым палкастым был Лев Зиновьевич Копелев. Копелев приветственно замахал палкой, Корней Иванович махнул своей палкой в ответ.
Скоро уже небольшая толпа ходила вокруг Корней Ивановича, а сам Корней Иванович двигался то к своему дому, то к дому творчества писателей. Я шел чуть сбоку, чуть сзади. Лилипуты откипели во мне.
-- Ташкент! -- громко рассказывал Корней Иванович.-- Там в баню рвались, как на концерт Шаляпина. Вставали в очередь за семь часов до открытия...
-- Корней Иванович,-- прервал его кто-то,-- сегодня мороз. А ведь врачи вам запретили много говорить на морозе.
-- Ну и что? -- сказал Чуковский.-- Я не вижу здесь врачей.
-- Но все-таки... надо поберечься!
-- Да ведь и рассказать кому-нибудь надо! Ну вас, лучше я дереву расскажу.
Он остановился и, слегка поклонившись заваленной снегом сосне, густо сказал:
-- Слушай, Дерево!
Сосна дрогнула. С веток ее посыпался сухой снег.

Литераторы с палками отсеялись, разошлись, отпрощались.
Мы с Корней Ивановичем остановились у крыльца его дома. Здесь, на деревянных столбах, наросли пуховые шапки снега.
-- Вот смотрите,-- сказал он и поднял палку. Мне показалось, что он сейчас ударит по снежной шапке, но он неожиданно ловко ткнул палкою в шапку. -- Это глаз,-- сказал он.-- А вот и второй.-- И ткнул второй раз.-- А уж это рот, нос, ухо.
Корней Иванович рисовал палкою и одновременно палкою же лепил из снега неведомую рожу. Все это напоминало детскую работу в стиле "точка, точка, огуречик...", пока Корней Иванович не сказал:
-- Это ваш портрет.
-- Как, то есть, мой?
-- А так -- вылитый вы! Ну ладно, не хотите -- не надо. Вот сейчас усечем немножко этот снежный череп и добавим лукавства.
Лакированная черная палка легко рассекала ком, и откуда-то действительно явились лукавство в снежной роже и сказочность.
Мы вернулись в дом.
В прихожей Корней Иванович снял пальто, шапку-пирожок, вернее целый островерхий каракулевый пирог, уселся в кресло и, кряхтя, попытался снять валенки. Валенки не снимались. Корней Иванович и так и сяк подцеплял носком пятку, но носок с пятки соскальзывал.
-- Позвольте, помогу.
-- Не выйдет. Тут сноровка нужна. Есть у вас сноровка?
-- Сноровки нету. Но позвольте попробовать.
-- Извольте, пожалуйста, пробуйте.
Я схватился за валенок, дернул и чуть не свалил Чуковского на пол.
-- Нет сноровки,-- поморщился Корней Иванович.-- Да вы полегче.
Чтобы половчей ухватить валенок, мне пришлось встать на колено.
-- Вам не противно? -- спросил Корней Иванович.
-- Что такое?
-- Да ведь вы стоите передо мной на коленях.
-- На одном,-- уточнил я.-- И не перед вами, а перед валенками. - Валенки слезали туго.
-- Спасибо,-- сказал, наконец, Чуковский.-- А все-таки не каждый может похвастаться, что валенки с Чуковского снимал.

В доме Корней Ивановича всюду на стенах висели рисунки и картины знаменитых и замечательных художников. И я рассматривал их, иногда угадывал автора, иногда -- нет. Заприметил я и лубочную картину на тему стихотворения Н. А. Некрасова. "Что ты жадно глядишь на дорогу...".
-- Откуда у вас лубок, Корней Иванович?
-- Это -- Всеволод Иванов. Добрейший был человек. Он и подарил мне лубок. Он принадлежал к числу усердных коллекционеров и оставил бы после себя замечательную коллекцию, если бы не раздаривал все друзьям. Он всегда говорил мне:
"Заходите почаще. За каждый ваш визит я подарю либо книжку, либо картину". И я стал ходить к нему ежедневно.
Корней Иванович засмеялся.
Я уже понял, что Корней Иванович любит подсмеиваться и над собой, и над окружающими, и поэтому очень его стеснялся, разговаривал с ним невпопад.
-- Извините,-- сказал я.-- Вы странно смеетесь -- и зло, и добродушно.
Корней Иванович нахмурился. Оглядел меня, сомневаясь, что перед ним такой уж великий знаток разных видов смеха. Потом улыбнулся.
-- Говорят, что у меня резкий ум критика и доброе сердце сказочника. Понимаете?
Я не знал, понимаю ли я, но кивнул, что понимаю. К словам Чуковского надо прислушиваться внимательно. В них всегда скрыта ирония. Кажется, хвалит кого-то, ан нет -- ругает, вот поругал, ан нет -- похвалил.
-- Пойдемте-ка обедать. Хотите есть?
Есть я не хотел, но сказал:
-- Хочу.
Конечно, мне было не до еды.
Но -- обед! Обед у Чуковского! Только дурак, наверное, откажется. Но и трудно, неимоверно трудно мне было, друзья, обедать у Чуковского, стеснялся я страшно.
А дело, в сущности, простое -- бульон с пирожком.
Не помню, к сожалению, ни вкуса бульона, ни начинку пирожка. Помню, что только и думал за столом -- на втором этаже,-- как бы тарелку не опрокинуть. Бульон и пирожок съел я мгновенно, чтоб ликвидировать опасность опрокидывания и спокойно посидеть, поглядеть на Корнея Ивановича.
-- Наснимался валенков -- проголодался,-- заметил Чуковский.-- Клара Израэлевна, дайте ему еще пирожок.
Мне дали пирожок N 2. Я быстро его съел.
-- Все правильно,-- сказал Корней Иванович,-- два валенка -- два пирожка. Может, хотите третий?
-- Валенок, что ли?
Корней Иванович глянул на меня. Глянул странно. Можно бы сказать "зорко", но не совсем так. Он глядел на меня, как будто уже точно, наверняка знал, на что я способен и даже предвидел всю мою будущую судьбу, даже вот до этого момента, когда я через 20 лет напишу эти строчки.
Я был чрезвычайно напряжен. Никогда в жизни я не ел бульон с писателем, да еще с Корнеем Чуковским. От напряжения захотелось третьего пирожка, и я уже открыл рот, чтоб попросить его, но тут Корней Иванович сказал:
-- Так дочитайте же про лилипутов. Самое время. Бульон. Пирожки.
Я начал читать. Сбивался. На аллее читалось легче. Выслушав меня, Корней Иванович доел бульон и сказал:
-- Лучше быть юным поэтом, подающим надежды, чем старым, не оправдавшим их.

К Корней Ивановичу пришла медицинская сестра. Она должна была взять кровь на анализ. Из пальца.
Пока она готовила пробирки и пальцеукалыватель, я показывал Чуковскому свои рисунки. Корней Иванович хмыкал, кивал, иногда говорил: "Ах вот оно что!"
Медсестра прочистила пальцеукалыватель и всадила его тупую иглу в палец Чуковского. Корней Иванович не поморщился, а я слегка содрогнулся. Это у меня был жест сопереживания, инстинктивная помощь, дружеская поддержка.
-- Вы, кажется, боитесь крови?-- спросил меня Корней Иванович.-- По-моему, вы вздрогнули.
-- Да нет,-- сказал я.-- Просто не очень-то приятно, когда в палец тупой иглой тычут.
Медсестра выдавливала кровь и размазывала ее по стеклянным дощечкам.
-- Нельзя бояться крови,-- продолжал Корней Иванович.-- Кровь -- это естественно. Смотрите, как она выдавливает мою кровь, поверьте, мне это безразлично.
-- Старики легче переносят боль,-- сказала вдруг медсестра.-- Молодые больше боятся крови.
Вот тут Корней Иванович поморщился. Кажется, ему был не слишком приятен этот намек на его возраст.
-- А вы, оказывается, не только берете кровь,-- сказал он сестре,-- вы ее еще и портите... Так вот, насчет крови,-- продолжал он, повернувшись ко мне.-- В некоторых ваших рисунках она есть, а в некоторых ее нет.

Разбираться, в каких рисунках кровь есть, а в каких ее нет, мы не стали.
Корней Иванович снял со шкафа оранжевого льва, сделанного скорей всего из поролона или чего-нибудь в этом роде. На груди у льва висел шнурок.
-- Вот смотрите какая штука,-- сказал Чуковский и тут же дернул льва за шнурок, лев зарычал. И вдруг сказал по-английски:
-- Ай эм э риал лайон. Ай эм зе кинг еф джанглз.
-- Я настоящий лев! Я царь джунглей! -- перевел Корней Иванович.
И тут у Чуковского сделался такой вид, как у царя джунглей, львиный вид.
И я окончательно увидел, с кем имею дело. Передо мной был действительный Царь джунглей, и джунгли эти назывались Переделкино -- дачный городок писателей. Невиданные сверхсплетения времени и судьбы окружали Корнея Ивановича, а уж он-то был Царь этих джунглей, и если выходил пройтись
-- Лев в валенках,-- ему приветливо махали палками. И я возгордился, что однажды -- зимой 1966 года -- случайно оказался спутником льва -- Царя переделкинских джунглей.
-- Царь -- не совсем точный перевод,-- заметил я.-- Кинг -- это все-таки скорее "король". Король джунглей.
Корней Иванович не стал отвечать. Он одобрительно осмотрел меня и, кажется, порадовался, что я знаю по-английски хотя бы одно слово. Он снова дернул льва за шнурок, и лев проревел по-английски:
-- Хотите со мной подраться? Я -- очень грозный лев!

Из моих рисунков Корней Иванович выбрал для себя один. Рисунок без всякого сомнения был дурацким. Он назывался -- "Нюхатель цветков". Человек, изображенный мною, имел в жизни только один смысл: он жаждал нюхать цветы.
Для этой цели я ему приспособил внушительный вдумчивый нос. Полный идиотизм!
-- Я знаю здесь в Переделкине одного такого нюхателя. У вас-то на рисунке -- добродушный, а этот -- нюхатель с большой дороги. Награбит цветов и нюхает.
-- Извините, Корней Иванович,-- некстати, совершенно некстати сказал вдруг я,-- а нельзя ли мне сделать ваш портрет?
-- Что-нибудь вроде этого нюхателя? -- спросил Чуковский, кивнув на рисунок.
-- Что вы, нет, конечно. Серьезный портрет.
-- Не стоит,-- сказал Корней Иванович,-- не нужно вам так перенапрягаться.
-- А помните, вы сделали мой портрет? Из снега. Теперь моя очередь.
-- Ну что ж... око за око, понимаю...
Волнуясь, принялся я за набросок, и он неожиданно заладился. Чуковский получался значительным, было сходство. Я решил дома довести этот портрет в акварели или пастели и с натуры расписал цвет, как это делают иногда художники. На лбу написал "охра", на носу -- "белила" и т. п. Рисунок этот показывать Корнею Ивановичу не хотелось. Ну какой дурак-художник покажет портрет, в котором на лбу написано "охра", а на носу -- "белила"?
Время оставалось, и я принялся за второй набросок. Второй пошел странно. К сожалению, Чуковский выходил на нем каким-то "сердитым". Этого эффекта я никак не добивался, эффект вылезал сам по себе. Показывать рисунок тоже было нельзя.
Я принялся за третий, который пошел корявей всех, нервно пошел. И уж очень он был "старательный". Я знал, что рисунок обязательно придется показать. Должна же модель в конце концов увидеть, что там чиркает художник. А вдруг это что-нибудь вроде "нюхателя"?
-- Все? -- спросил Корней Иванович.-- Покажите.
Я показал третий набросок. Он все-таки получился, и мне чем-то нравился.
-- Это надо уничтожить,-- твердо сказал Чуковский, посмотрев на рисунок.
Я растерялся. Такого могучего подхода к делу я от модели никак не ожидал. Царь джунглей!
-- Жалко,-- сказал я.
-- А все-таки надо.
-- Что -- не похож? Или в нем нет крови?
-- Слишком много.
-- Ладно,-- сказал я,-- я потом рисунок выброшу.
-- Да ведь кто-нибудь подберет.
-- Никто не подберет, я хорошенько выброшу.
-- Обязательно кто-нибудь подберет.
Я разорвал рисунок и осколки его выбросил в корзину для бумаг.
-- Вот это правильно,-- сказал Чуковский.
Он совершенно не заметил, что я уношу в клюве, то есть в папке, еще два рисунка. Он-то думал, что я все эти полчаса рисовал одну картинку. Конечно, в 1966 году я был глуп самым серьезным образом, но не до такой же степени! Нет, у меня оставалось кое-что в запасе, и особенные надежды возлагал я на портрет, где на лбу было написано "охра", а на носу -- "белила".

-- А помните, как я сказал: "Слушай, Дерево"? Заметили, какое это дерево?
-- Сосна.
-- Это -- необыкновенная сосна. Это -- Переделкинская Сосна. Ее любят все писатели. Не только я, а вот и Катаев. Но от Катаева она только принимает поклонение, а мне отвечает взаимностью.
-- Еще бы, ведь вы -- Царь джунглей.
-- Царь джунглей этот лев,-- сказал Корней Иванович, кивнув на английскую игрушку.
-- Вряд ли, настоящий царь не скажет: "Я -- царь джунглей", он скажет: "Слушай, Дерево".
-- Вам не нравится мой лев?
-- Хороший лев, но он слишком из двадцатого века, из поролонового времени.
-- Да это истинное чудо! Смотрите: он движет челюстями, как двигал бы ими живой лев, если бы он стал говорить.
-- "Слушай, Дерево", небось, не скажет.
-- Да что вы привязались к этому дереву?
Корней Иванович слегка на меня рассердился. Львиные возможности обозначились в его взоре. Пора мне было откланяться.
-- А о рисунке не жалейте,-- сказал Корней Иванович, пожимая мне руку.-- Он не получился.
-- У меня есть еще два,-- сказал все-таки я. Чуковский задумался. Оглядел меня и мою папку.
-- Запасливый,-- сказал наконец он, но не стал требовать, чтоб я раскрыл папку.-- Что ж... Художник должен что-то иметь в папке, в записной книжке, а главное, здесь.-- И он стукнул пальцем в поролоновый лоб английского льва.

На этом я хочу закончить рассказ о Корнее Чуковском, которого слушал однажды вместе с деревом. Я рассказал, что мог. Есть, конечно, еще кое-что в папке, да ведь глупо все из нее вынимать.
Tags: 1966, 1974, 20 век, 9, 9 февраля, Корней Чуковский, Сергей Никитин, Юрий Коваль, видео, день рождения, дневники, кино нашего времени, песни нашего времени, февраль
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments