July 13th, 2014

Я

Игорь Иртеньев про метеозависимость

Денек с утра сегодня солнечный,
Прошла ненастная пора,
И граждане, хотя и сволочи,
Но не такие как вчера.

И настроение повысилось
При виде ласковых лучей.
Нет, все же метеозависимость
Не просто выдумка врачей.
Я

Быков в Новой. Без стихов

Стихов на этот раз не будет, потому что траурная лирика по горячим следам — вещь не очень приличная. Почти такая же неприличная, как публичная слезливая скорбь.

Лучше уж, я думаю, ликование врагов, чем общие слова друзей.

Валерия Новодворская наверняка предчувствовала, что после ее смерти поднимется восторженный вой. В наше время приходится пересматривать все традиционные человеческие представления. Почти все, считавшееся непристойным, сделалось доблестью, и наоборот. Так вот — в наше время, если враги после твоей смерти почтительно склоняют головы, это значит только, что ты им недостаточно насолил. Они должны ликовать. А всякие там «я был идейным врагом покойника, но не могу не признать» — непростительная половинчатость. «Настоящая любовь должна продолжаться за гробом», — говорил А.К.Толстой; ненависть — тоже.

Этим грехом сейчас замараны все противоборствующие стороны: кто-то на Украине не может сдержать радости, когда гибнут «колорады», а в России подавно хватает ликования при любом сообщении о потерях «укропов», и от этих позорных кличек никто не отказывается даже в сообщениях о жертвах. Ничего не поделаешь — война, а у войны другая этика. Если тебя недостаточно ненавидят — это еще хуже, чем когда вполсилы любят. Полувраг — хуже врага, потому что ненадежен для обеих сторон.

Новодворская была надежна, и то, что молодые здоровые мужчины шакальим надрывным воем встречают весть о смерти пожилой больной женщины, — знак ее высшей доблести. Она, кстати, сроду не обрадовалась ничьей смерти. Смерть она уважала, потому что это последний и непобедимый аргумент.

А жизнь не любила — как многие ее учителя и единомышленники, Лидия Чуковская, например. Любить жизнь слишком сильно — значит за нее цепляться, а это не способствует решимости. Новодворская была решительна. Она знала, что значит неоднократная сухая голодовка и пыточная спецпсихушка. Она всю жизнь — даже когда ее принципы, казалось, ненадолго восторжествовали, — провела в меньшинстве. На травлю она никогда не отвечала затравленностью — травля была для нее признаком собственной правоты; и в сообществах вроде нашего это действительно так, думаю я.

В последние десять лет ее жизни мы не общались — она обиделась на мою сказку «Девочка со спичками», в которой, по-моему, не было ничего обидного, но борцы не обязаны обладать чувством юмора. Однако ни одного дурного слова и ни одного неприличного выпада я от нее не слышал — Новодворская была прекрасным другом и исключительно достойным врагом.

Я почти никогда с ней не соглашался и всегда ею восхищался. Людей, к которым можно так относиться, сегодня почти не осталось, потому что за твердой верой в какую-либо идею сейчас почти наверняка следует полный отказ от этики. Словно какая-то идея — будь она русской, антирусской или новорусской, — способна надежно избавить от «химеры совести» (про химеру совести говорил один талантливый, успешный человек, всегда добивавшийся своего и добившийся в конце концов своей пули в затылок, он теперь в большой моде, как раньше Ильин).

Новодворская утверждала не столько идеи, — они у нее были разные, часто радикальные, — сколько способ жизни, поведенческий кодекс. И кодекс этот у нее был сверхблагороден — самурайский кодекс, сказал бы я. «Выбирай смерть».

Следовало бы, конечно, сказать — «Вечная память», но кому-кому, а вечная память Новодворской обеспечена. Все мы сплошь и рядом сталкиваемся с тем, что нас разлюбили, но ненависть прочней всего: любовь остывает, тонет в быту, размывается — ненависть не боится ни быта, ни давности. Пока жива русская литература, русская публицистика, для которой и критика, для которой Новодворская сделала очень много, никак не меньше Писарева или Гиппиус, — будет жива ненависть всякого рода ничтожеств к отважной женщине, последовательнице и переводчице Камю, наследнице Герцена, защитнице обреченных и утешительнице одиноких.

Не может быть, чтобы порода таких людей — редких, но самых необходимых, — перевелась в России. Потому что иначе зачем все?
Я

Евгений Лесин. Истринское море - 5

Часть 5, последняя. О тихий Красногорск, или Только сосенки

* * *
Депутаты и министры
Знают все и обо всем.
Мы отправимся из Истры.
Даже если не допьем.

Выходили из машины,
Смачно плюнув на запрет,
Полуголые мужчины.
Ничего святого нет.

Важным тетям или дядям
Надо выступить в суде.
Ну а мы нигде не гадим
И не мусорим нигде.

У тебя сожгли квартиру,
Увели автомобиль.
Бей врагов и слава миру,
А все прочее в утиль.

Ты вчера зарезал брата,
А сегодня бьешь сестру.
Помещается зарплата
Лишь в карманную дыру.

А еще – сломала мама
Самогонный аппарат.
Виноват Барак Абама.
(Сами вставьте) виноват.

То баран, а то корова,
То не вышел утром в путь.
Поворот на Бужарово.
Хоть бы раз туда свернуть.
________________________________

И в Истру добрались, или Блатнячок

Всюду дикси, дикси, дикси.
Или, может быть, диксИ?
Даже шиксе, даже биксе
Не лови туда такси.

Враз подумаешь о Стиксе
И вспотеет пятерня.
Всюду дикси, дикси, дикси.
Задолбали, пидарня.

* * *
Собрал вершки, забудь про корешки.
Не выпита последняя канистра.
Направо – Аист, впереди – Лужки.
И все еще петляет речка Истра.

Вы слышите: грохочет где-то МКАД.
Не слышу, но зато танцуют елки.
И сосны ошалелые стоят,
Взирая на коттеджные поселки.

* * *
О тихий Красногорск.
С певучим перезвоном
Над Банькою-рекою.
С хоккейным стадионом.
Зачем печалишь мозг?
Мой тихий Красногорск.
С музеем пленных немцев.
Недрогнувшей рукою
Они наводят лоск
Для разных иноземцев
Над Банькою-рекою.
Они ее загубят,
Коттеджи возведут.
Ни воли, ни покою.
Уже деревья рубят.
Над Банькою-рекою
В стоярусный киоск,
В коммерческий редут.
О тихий Красногорск.
Мой тихий Красногорск.

* * *
Вот и снова удушливый МКАД.
Гипермаркетов потные хари.
Вы отдайте квартиру в заклад.
Мы вам кепку в подарок подарим.

Вы возьмите кредит на уют.
Не чета элитарной элите.
Вас, конечно, съедят и убьют.
Но зайдите, зайдите, зайдите.

Разливается радостный яд.
И такое зловонье несется…
Только сосенки молча стоят.
Но участок
Уже продается.

* * *
Все хорошо, моя страна,
Знать, у тебя свои резоны.
И грязный ветер из окна
Несет какие-то шансоны.

Все продается за рубли.
Кто генерал, тому и дамка...
Ну, вот и МКАД пересекли,
А тут уже Волоколамка.

И все, как 40 лет назад.
Гляжу влюблено и сегодня
На старый яблоневый сад
На берегу могучей Сходни.

Хотя к чему мои слова?
И тут беснуется и ладит
Могилу городу братва.
И гадит, гадит, гадит.

Какая ненависть и спесь?
Какой взбесившийся андроид?
Ну, кто, все время что-то здесь
Кому-то строит, строит, строит?
Я

Екатерина Горбовская. Господь оправдал ...

Оригинал взят у tyaka_levina в ...
Господь оправдал углерод, водород,
диффузию газов,
наличие сланцевых горных пород
и чёрных алмазов.

Господь оправдал и рассвет, и закат,
и Ноя с женою.
А нам повелел сочинить компромат
на всё остальное.

Я

Александ Моцар. Среди слепых

Оригинал взят у alex_motsar в post
Я среди тех слепых, что ведут слепых.
Каждый шаг, словно удар под дых.
Мы узнаем дороги по вкусу пыли.
Дождь это то, что мы почти забыли.

Правило для нас всех одно простое –
Не выходи никогда из нашего строя.
Даже падая, мы продолжаем поход.
Даже свернув назад, идем только вперед.

Даже среди полей – тьма и пустыня.
Дождь это то, что мы уже забыли.
Каждый шаг это удар под дых.
В брошенном мире слепые ведут слепых.
 

Я

Сергей Пальчевский

Оригинал взят у funny_crayfish в Не про всех


Море волнуется раз…

Show media Loading... Prelude in C

Море снаружи и море внутри,
волны и пена.
Ты как фигура на месте замри
где по колено.
Слейся со скалами в остров большой
и терпеливо
жди и надейся на ветер шальной,
время прилива.
Море далёко и море вокруг:
мели и рифы.
Из под воды появляются вдруг
древние мифы:
замки на мокром и зыбком песке,
черти морские,
те, что всё топят в солёной тоске
души людские.
Море снаружи и море внутри,
пляж и лагуна.
Спрятаться можно до новой зари
здесь от тайфуна.
Свечи, вино, и не страшен нам бриз,
мы в помещеньи,
там, где наш самый пустяшный каприз
как развлеченье.
Море волнуется раз или два,
как и когда-то.
Мы же - фигуры и дышим едва,
нам страшновато
видеть как правилам всем вопреки
из убежденья
кто-то по морю плывет за буйки
против теченья.