August 24th, 2014

Я

23 августа. Подарок другу

Мы с Надей в Угличе. Вчера приехали, через 4 часа уезжаем. Времени делать большие посты нет, поэтому этот только об одном творении дня 23-го августа.

Два друга любили вместе ходить на охоту. Один больше стрелял, другой больше с блокнотиком сидел на пенечке. Сколько дичи подстрелили друзья-охотники никто не знает, а вот что сочинил поэт знает вся Россия. Ну, не всё, конечно, знает, но зато несколько строчек вот уже более полуторавеков поет.

Начинается это немаленькое произведение с зачина, послания поэта другу-охотнику.
                            Другу-приятелю
                             Гавриле Яковлевичу
                            ( крестьянину деревни Шоды,
                             Костромской губернии)


Как с тобою я похаживал
По болотинам вдвоём,
Ты меня почасту спрашивал:
Что строчишь карандашом?

Почитай-ка! Не прославиться,
Угодить тебе хочу.
Буду рад, коли понравится,
Не понравится - смолчу.

Не побрезгуй на подарочке!
А увидимся опять,
Выпьем мы по доброй чарочке
И отправимся стрелять.


23-го августа 1861, Грешнёво, Н. Некрасов
Collapse )

Я

Записки созерцателя с улицы Ольги Берггольц

Улица Ольги Берггольц
Вернулись из Углича, где жили, уже второй год подряд, в гостинице на улице Ольги Берггольц.

Ольга Берггольц. Дивная
Вот она - Дивная. Красавица!
Дивная01</xml:namespace></xml:namespace>
Эту поездку придумала Надя, позвонила в пятницу вечером на работу: мне нужно срочно попасть туда, где ширь и красота, большая река и лес. Давай завтра в Углич съездим?
И все это у нас было. Вот вид из окна нашего пристанища:
Вид из окна01</xml:namespace>
А это вид на наше окно в Угличе из леса на берегу большой реки:
Вид на наше окно в Угличе1
Уезжали с легким сердцем: на свете счастья нет, но есть покой и воля - и они рядом, почти под рукой, а это уже счастье, к которому можно вернуться!</xml:namespace></xml:namespace>
Я

Александр Сиденко."Вот и некого любить..."

Оригинал взят у asidenko в "Вот и некого любить..."
          *  *  *

Вот и некого любить:
Те ушли, а эти  скрылись.
Стало как-то легче жить,
И возможности открылись.

Меньше шума и хлопот,
Больше времени и денег,
Поубавилось забот,
Разговоров и полемик.

Как угодно можно жить,
Что угодно делать можно:
Хоть в святые, хоть грешить ─
То, что прежде было сложно.

Быть не связанным ничем,
Что-нибудь свершить такое...
Только вот вопрос «зачем?»
Не даёт никак покоя.

23 августа 2014
Я

24 августа. В череде дней. 19 век

В уютном уголке сидели мы вдвоем,
В открытое окно впивались наши очи,
И, напрягая слух, в безмолвии ночном
Чего-то ждали мы от этой тихой ночи.

Звон колокольчика нам чудился порой,
Пугал нас лай собак, тревожил листьев шорох...
О, сколько нежности и жалости немой,
Не тратя лишних слов, читали мы во взорах!

И сколько, сколько раз, сквозь сумрак новых лет,
Светиться будет мне тот уголок уютный,
И ночи тишина, и яркий лампы свет,
И сердца чуткого обман ежеминутный!

24 августа 1874, Алексей Апухтин


Суровый друг, ты недоволен,
Что я грустна.
Ты молчалив, ты вечно болен,-
И я больна.

Но не хочу я быть счастливой,
Идти к другим.
С тобой мне жить в тоске пугливой,
С больным и злым.

Отвыкла я от жизни шумной
И от людей.
Мой взор горит тоской безумной,
Тоской твоей.

Перед тобой в немом томленьи
Сгораю я.
В твоем печальном заточеньи
Вся жизнь моя.

24 августа 1897, Федор Сологуб.
Я

24 августа. В череде дней. 21 век, первый год.

Я просыпаюсь. Я режу свой сон о хрусталь.
Лезвие ветра - в фасеточном саване ос.
Ёрзают буквы, и напрочь слетают с листа
В рдяное марево светом распятых берез.

Город скользит по ладони, и тонет в стерне.
Город сквозит привидением сквозь решето.
Если б его очертания стали верней...
Впрочем, наверное снова случится не то.

Лунные рвы рассекают собой горизонт,
Швы не свести, не получишь в итоге "алеф".
И в январе все нужнее становится зонт, -
Лед получил причитавшийся льду обогрев.

Бдительны звери на шторах, уже не уйдешь.
Падай себе в горловину расхристанных зим.
Были мы - камни, а вот - получается дождь.
Капли шутя пропадают в окружной грязи.

Пляшут растения свой затяжной контрданс.
Небо вцепилось рентгеновским зрением в мозг.
Я - Дон-Кихот, я скликаю своих Санчо Панс
Сбить мне с гортани трезвучьями ноющий воск.

Скоро коней поведут под уздцы в тишину.
Скоро огонь поведут к полынье на убой.
Я остаюсь, чтобы в лапы к кабацкому сну
Всласть загреметь с перепачканной вдрызг голытьбой.

Я остаюсь, я готовлю себе бубенец,
Шапку трехцветную правлю иглой тростника.
Если написана книга, то книге - конец.
Но бесконечен пустой перебор дневника.


24-25 августа 2001 года, Богдан Агрис


Зеркало вконец с ума сошло,
Если отражает
Не окно, где русское село
И где клён пылает,
А окно, где позабытый вид
На’ море и время,
Где под мрамором кариатид
Многобожье племя.
Рдеет древнегреческая кровь
В жилах олеандра,
Возле моря, где обильный клёв,
Пляшет саламандра...
Что ей, не сгораемой змее,
Век или минута?
Что ей на проточной чешуе
Радуга мазута?
Саламандра, ящерка, змея,
Зажигалка молний.
Что ей, знойной, родина моя
С лёгкой колокольней?
Что ей в том, что жизнь моя не сон,
Что в стекле недужном
Легковейный клён мой заслонён
Олеандром душным?
Что ей, возрождаемой огнём,
Перемена кадра?
В сумасшедшем зеркале моём
Пляшет саламандра.


24 августа 2001, Инна Лиснянская, "Саламандра"


огдан
Я

Быков в Новой. Насчет троянского конвоя

Гомерическое.

Глава из будущего единого учебника истории

23.08.2014
Насчет троянского конвоя острит соседняя страна. Меж тем еще ни у кого я не встретил правды. Вот она: благодаря экспресс-конвою гуманитарных наших сил понятно сделалось про Трою, чего и Шлиман не отрыл. Гомер был слеп. В картине ясной он разобрался не вполне. Войны там не было троянской. Речь о гражданской шла войне. Парис, конфликта не желая, хоть был Венерой разогрет, не крал жены у Менелая — все это вымысел и бред: конечно, взбрыкивают бабы, но вряд ли, честно говоря, она пошла за пастуха бы от полноценного царя. Опять же десять лет осады в анатолийскую жару из-за сомнительной награды — вернуть неверную жену?! Один пиар, уразумейте, и стопроцентное вранье. Воюют только из-за нефти, а в Трое не было ее. И кто поверил бы, что греки, культуры истинной отцы, такие, блин, сверхчеловеки, жрецы, бойцы и мудрецы, демократическому строю патриотически верны, могли пойти на эту Трою из-за какой-нибудь жены?! Конфликт Гомером не прописан, но кое-где в подтексте дан: там Гектор ссорился с Парисом, они устроили майдан, Приам одной ногой в могиле, другого выбрать не смогли — и греки вынуждены были отправить в Трою корабли!

Замечу, греческие боги являлись там во всей красе, но с Троей им не по дороге: они за греков были все. Афина прямо и открыто вела ахейские суда — лишь Аполлон и Афродита за Трою были иногда. Везде — от Кипра и до Крита, до Фив, до Волги голубой, — все знают: там, где Афродита, — там непорядок и разбой, там революции и путчи, и педофилов миллион. И Аполлон ничем не лучше. Где Аполлон, там Илион. Любой при виде Афродиты, ее порочной красоты, сказать обязан: да иди ты, я сын Перуна, кто мне ты?! Их роли трезво оценивши, мы скажем: к черту Аполлон! Сказал однажды даже Ницше: мол, или я, блин, или он.

Ахейцы — отрок, ты запомнишь их дорогие имена, — приплыли, чтоб раздать гумпомощь, запасы масла и вина. А если кто определенно там об агрессии звездит — так это пятая колонна и омерзительный Терсит. Тандем Ахилла и Патрокла ему такого дал пинка, что репутация подмокла у всех Терситов на века. Ахилл с его Патроклом милым сказали: гадина, не вой! Мы, так сказать, приплыли с миром, и вот наш конь, точней, конвой. Мы вам вручим его сердечно уже сегодня, например. (Коня там не было, конечно. Коня воспел слепой Гомер. Солдат большой, пассионарный в коня не влез наверняка. Там был конь-вой гуманитарный, пшено, и сахар, и мука). Пришел противный Лаокоон и залупался, говорят, что в том конвое упакован конкретный греческий отряд, — увы, ушел недалеко он: из моря выползла змея, сказала «Здравствуй, Лаокоон» — и не осталось ничего. Об этом помнит вся Эллада, культуры греческой ядро. А потому что вот не надо мешать добру творить добро! Еще какая-то Кассандра вопила «Гибнет царский дом!» — прикинь, она была косая и слабоумная притом. Неблагодарнее троянца народу нету искони. Они стоят, они боятся — «Не пустим вас!», кричат они. «Кто вы такие, нам неясно. Покиньте наши рубежи. А предъяви нам ваше масло, а ваши яйца покажи...» Их вероломству зная цену, Ахилл воскликнул: «Шутишь, брат? Хорош тянуть, ломайте стену, добро не ведает преград!» Под крики гордого героя, по манью греческой руки пошли на штурм — и пала Троя под гнетом масла и муки.

Какого выспросить провидца, вопрос поставивши ребром: весь мир все время нас боится. А мы с добром, всегда с добром! Им надо что-нибудь другое помимо нашего добра. Ну что ж. Мы сделаем, как в Трое. А то и вчетверо. Ура.

...Пласты земли легли слоями. Прошли века — и хоть бы хны. Из греков выросли славяне. Из Трои выросли хохлы. Никак не станет безопасным их неуютный, хлипкий дом. Мы к ним идем с добром и маслом, с вином и сахаром идем, к ним едет наш конвой, парламент, герои наши и умы...

А после все у них пылает.

Но это все не мы, не мы!

Я

Борис Херсонский. Три новых

Оригинал взят у borkhers в verses
***

Опричников звали "кромешники". "Опричь" и "кроме"
в старорусском - синонимы. В предосеннем, последнем громе
чудится старой речи рык и раскат,
рокот и топот угрюмых, темных облачных стад.

Было время - жестокий царь с покаянным бредом,
окопы, войны и революции следом,
были тощие всадники , приторочившие к седлу
собачью верную голову и метлу.

Опричь нас, вместо нас, будто нас нет- как- нет, не бывало,
но мы-то были, хоть было нас мало,
мы были призраки - прозрачны, бесплотны, легки,
от колесницы царской истории далеки.

И какой там Рим - третий или четвертый,
и какой там мозгляк, на допросе к стене припертый,
а после к стенке поставленный, как был - в шляпе, в очках,
и какие там умники, оставшиеся в дурачках?

и кому сегодня дело до темной, грешной
державы, до кромешников в тьме кромешной,
до опричников в тьме опричной, до голов убиенных псов,
притороченных к седлам, до жизни на чаше весов?

***
Что день грядущий готовит? Кофе и бутерброд.
Война обмелела, ее переходят вброд.
А если вновь разольется - пустят по ней паром,
чтоб зло успело сбежать со своим добром.

На этом пароме рядом - джип и бычок племенной,
центральная красная площадь с высокой тюремной стеной,
зэк с лагерной тачкой, охранник со связкой ключей,
церквушка, березка, кладбище, гнезда грачей.

Пейзажи - всегда унылые, что вгоняют в тоску
человека, как ржавый гвоздь - в гробовую доску.
Плывет паром, плывет к иным берегам,
плывет на потеху нам и на страх врагам.

Плывет паром, детишки грызут шоколад,
в кресле утренний барин сидит, запахнув халат.
Ставит кофейник служанка на жестяной поднос.
Игрушечный танк за неделю заметно подрос.

***
Дом не прибран, не топлена печь,
некому склад колхозный стеречь,
в клубе ни фильма, ни танцев, ни
драки, ни любовной возни.

В лавке ни сельди, ни соли, одни
отсыревшие спички, но если они
высохнут, хоть бы один коробок -
быть пожару, помилуй Бог.

Все население - несколько баб,
один мужичонка, и тот ослаб,
стонет, того и гляди - помрет.
Ну, да чего уж там - лишний рот.