December 24th, 2014

Сокол

Анна Полетаева. Мой мальчик

Оригинал взят у lapushka1 в post
Мой мальчик, русский ты по праву,
Ты за страну и в дождь, и в град.
Тебе обидно за державу?
Но мне обиднее стократ.

За ту – любимую – Россию,
Чей лик Поэт запечатлел...
Она опять нашла мессию,
Который выбрал ей удел
Быть во вражде, в крови и смуте,
Но не отдать своей земли.
А мне всегда важнее люди –
Что потеряли, что нашли
Они в борьбе за эту землю...
Ты это ставишь мне в вину?
Я не Россию не приемлю,
А эту вечную войну
Под горьким знаменем победы
Любой безумною ценой.
И я не спрашиваю, где ты...
Но кто ты, русский мальчик мой?


Сокол

Борис Херсонский. Будут опять совещаться

Оригинал взят у borkhers в verses
***

Будут опять совещаться за огромным круглым столом,
на котором нет ничего, кроме минводы и бумаг,
подминводные рыбы, фаршированные баблом,
с усиками и губами, на каждой - отдельный флаг.

Все - полосатые, вот только число полос и цвета
различаются и направление горизонталь-вертикаль,
каждая рыба проглотила страну и прекраснейшие места
перевариваются в желудках, и в глазах сияет хрусталь.

Они - поэты, но рифмовать могут только "воровать"-"убивать",
чтоб убить поменьше, зато утащить поболе.
Все согласны с тем, что Родина - это мать,
что душа болит, но они не чувствуют боли.

У каждой в губе -дыры от тех крючков,
с которых они сорвались - и никто из них не погиб.
Рыбий глазной хрусталь сияет поверх очков.
На чешуе - не счесть орденов и почетных зачков.
За круглым столом десяток баблом фаршированных рыб.

Сокол

Слава СЭ. О перемещении роялей

Оригинал взят у pesen_net в О перемещении роялей .
Рояли

Переезд развивает в человеке характер, мышцы, глазомер и страсть к поджогам. Пожар не только равен трети переезда. Он проще в организации и намного эффективней. Например, застрявший в подъезде комод хочется взорвать вместе с лестницей, домом, кварталом, районом.
Всего у меня тридцать кубометров вещей, большой фургон. Вазочки, кастрюльки, наборы белья, будильники, тазы, сапоги за утюгами, 100 кило энциклопедий, четыре гитары, мангал, шесть мячиков. Всё бурундучки натаскали. Грузовик скрипел, кренился, отчётливо выговаривал слово "охрренели". Шкаф до переезда считал себя мавзолеем и сопротивлялся путешествию как мог. Бил меня по морде дверью и на поворотах посыпал мумиями тараканов. В доисторические времена, до микроволновок и телефонов, на грузчиков прыгали живые тараканы. Видимо поэтому Москва столько раз случайно возгоралась, а насчёт переездов в истории ни одного упоминания.

Многие вещи нашлись как бы впервые. Я не знал, например, что владею старинным сервизом. Чужая свекровь подарила кому-то эту дрянь. А он заполз в мой сервант и свил гнездо. Даша его тайно холит. Есть с него нельзя никому, особенно мне, не разбившему ни блюдца за последнюю тысячу лет. Глупо начинать с сервиза, говорит она. Или я хочу прослыть вандалом и Геростратом? – строго спрашивает Даша. Не хочу. Тем более, густо-зелёный его орнамент скорей подавляет аппетит, чем наоборот. Даша уверяет, это сказочные сюжеты, а не средне-русское болото. Полдня мы его пеленали в одеяла, в подушки, везли по ровным дорогам без рельсов, потом разворачивали, мыли. Collapse )
Сокол

24 декабря. Свет далекой звезды

Этот свет был отражен поэтом сначала на родине:

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая в
человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда


Иосиф Бродский, "24 декабря 1971 года", январь 1972


Позже свет рождественской звезды отразился еще раз в строчках, написанных уже на другом континенте:


В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.

Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы -- Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,

звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.


"Рождественская звезда", Иосиф Бродский, 24 декабря 1987г.