March 28th, 2015

Сокол

26 марта. Межсезонье

А весна оставляет закушенность губ…
Ветер холодно прям, ветер деланно груб,
ожидание встречи прессуется в куб,
давит грудь, холодит переменой…
Запахни воротник – в подворотне сквозит…
Ощущая сердечную бойкую зыбь,
по крупицам тепла изучаешь азы
всей её недошедшей вселенной…

А весна неспроста, а весна – непроста,
неслышна, словно тень или поступь кота,
и твоя маета торопливо пуста –
проживать непрожитое в сутках…
И глотать, и глодать это время как кость,
собирая желанья по щепоти в горсть,
и сплетаются в пальцах и нежность, и злость -
сиротливые дети рассудка…

А весна – где-то в дебрях, но веришь – вблизи,
потому что растаяли залежи зим,
потому что сердечный пробился призыв –
воробьиною радостью марта…
Ты стучи во мне, слушай ладонью свой стук:
поцелуи и дни, что должны - подождут,
потому что весна – на ладони, и тут
у природы не будет помарок…

2014, 28 марта, Дмитрий Ревский, Rewsky.
Сокол

28 марта. Запах шашлыка на хрустальной свадьбе

По разным наездившись странам,
По всем часовым поясам,
Вернулся я к нашим баранам,
С рожденья им будучи сам.

— Ну что, убедился ты, бяша,
Горька в забугорье трава? --
Спросила Отчизна-мамаша
Меня в Шереметьево-2.

— А встретил пенаты ты краше,
Хотя и объездил весь свет,
Чем эти невзрачные наши?
И страстно воскликнул я — нет!

— Конечно, вина твоя тяжка,
И сам-то ты, братец, дерьмо,
Но что с тобой делать, дурашка, --
И тиснула в паспорт клеймо.

И гордые русые брови
Движеньем суровым свела,
Но столько в нем было любови,
И было в нем столько тепла,

Что понял я – тщетны старанья
Судьбы скорректировать ход,
Заложена доля баранья
Навек в генетический код.

И вновь в обстановке привычной
Как прежде стихи я творю,
И только лишь запах шашлычный
Порою щекочет ноздрю.


28 марта 2009, Игорь Иртеньев, "Баранья доля", Газета.Ру

______________________________________________________________________________

Вот говорят, что нынче в браке нельзя прожить пятнадцать лет, а я скажу, что это враки, и повторю, что это бред. Я сам, скажу не для пиару, у нас, среди родных полей одну такую знаю пару. Как раз справляют юбилей.

Давно, в эпоху криминала и безвозмездного труда, она его не выбирала. И разве выбор был тогда? Толпилось много швали всякой, но их сосватал хитрый жид. Сказали ей: живи, не вякай… И ничего, и стала жить. Ей ни в одном минувшем браке, коль их свести в один коллаж, протесты, выборы и вяки не дозволялись. Но жила ж! Не занимать ей чувства долга. Пускай шпион, пускай фискал… Хотя что это так надолго — тогда и он не допускал. Но был же муж и с бОльшим стажем, хоть так бивал ее порой! — и был при этом, прямо скажем, не бог, не царь и не герой.

Короче, жили-поживали. На елке фрукты не растут. Жид пострадал — но между нами: когда жида жалели тут? Развод? — не стоит и пытаться. Пятнадцать лет умчались прочь, а как он смог, что вот, пятнадцать, — так что тут, собственно, не смочь? Сначала он, привычно хмурый, всегда как будто с похмела, ее такою сделал дурой, какой и в детстве не была. Меню без сахара и соли, цензурный телик, мертвый дом; потом со всеми перессорил, потом внушил, что ад кругом: смотреть опасно даже в окна, а выйти — просто не моги, поскольку холодно, и мокро, и под любым кустом враги. Она погрязла в этом бреде, забилась в тесную кровать, уже трясутся все соседи (пускай от смеха — но плевать), он ей дает одну газету, сам принося ее в альков; приставил к ванне и клозету отряд своих силовиков; а так как он не любит спора и к конкурентам не привык — он ей внушил довольно скоро, что без него придет кирдык. Кирдык таится под кустами, стучится в мирное жилье, он ядовитыми устами приникнет к прелестям ее. Она, как пойманная птица под сенью черного платка, молчит, и воздуха страшится, и видит призрак кирдыка, спешит в припадке ностальгии детей вторично окрестить, а что мужчины есть другие — не может даже допустить. Простой рецепт — чего же лучше? Поставь бойцов на рубежи, заткни жене глаза и уши, саму для верности свяжи, внуши, что яростные псаки за дверью топчутся в крови, — и в гармоничном этом браке хоть девяносто лет живи!

Но юбилей какой-то странный, его б я праздновать не стал: его зовут хрустальной свадьбой, дарить положено хрусталь, но в том и главная загвоздка. Что подарить в счастливый дом? Хрусталь же символ блеска, лоска, но также хрупкости притом. Пятнадцать лет — такое дело, сюрприз для пафосных мужчин: все прочно, да, — но надоело, и может треснуть без причин. И чтоб устроить без помарок банкет поистине крутой — надежней отложить подарок до свадьбы, скажем, золотой: случалось, мы и дольше ждали. Чего там, тридцать с лишним лет!

Он — доживет.

Она — едва ли.

Я, слава Богу, точно нет.


28 марта 2015, Дмитрий Быков для Новой газеты.

Сокол

Алекс Микеров. Москва становится уютной

Оригинал взят у alex_stone в post
Москва становится уютной,
когда ты выпьешь граммов двести
чего угодно: водка, брют ли;
заканчивая вечер песней,
ты ощущаешь как тепло
заполнило твоё нутро.

О, как загадочны и пылки
мы были раньше: до утра
я, будто бы свинья-копилка,
частички сохранял тепла;
теперь я сам себе источник,
который согревает ночью

себя и всех других; сильнее,
спокойнее, мудрее, чем,
все те, кто слабой Дульсинеей
свой сон находит на плече
моём, натруженном за годы
моей любовной несвободы.

Я был влюблён во многих, много
кто был влюблён в меня; итог:
я овладел искусством слога
прощать/прощаться; на порог
своей души не допуская,
пожалуй, никого. Тоска. Я

знаю тысячи дорог,
но до сих пор не понимаю:
какая та, где я не буду
так откровенно одинок.

28.03.2015

#стихи #alex_stone #АлексМикеров