September 22nd, 2015

Сокол

22 сентября. Серафимы и Херувимы

Из цикла Владимира Набокова "Ангелы".
1.
серафим

Серафимы

Из пламени Господь их сотворил, и встали
они вокруг Него, запели, заблистали
и, ослепленные сияньем Божества,
расправили крыла и заслонились ими,
и очи вспыхнули слезами огневыми.
"Бог -- лучезарная, безмерная Любовь!" --
шестикрылатые запели Серафимы;
метнулись, трепеща, приблизились и вновь
откликнулись, огнем божественным палимы,
и слезы райские из ангельских очей
свободно полились, блеснув еще светлей...
Одни на небесах остались, и звездами
их люди назвали. Они горят над нами,
как знаки Вечности... Другие -- с высоты
упали в этот мир, и на земле их много:
живые отблески небесной красоты,
хвала, предчувствие сияющего Бога,
и пламенной любви блаженная тревога,
и вдохновенья жар, и юности мечты.



2.

херувим
Херувимы


Они над твердью голубой,
покрыв простертыми крылами
Зерцало Тайн, перед собой
глядят недвижными очами
и созерцают без конца
глубокую премудрость Бога;
и, содрогаясь вкруг Творца
и нагибаясь, шепчут строго
друг другу тихое: "Молчи!",
и в сумрак вечности вникают,
где жизней тонкие лучи
из мира в мир перелетают,
где загораются они
под трепетными небесами,
как в ночь пасхальную огни
свеч, наклонившихся во храме.
И бытие, и небосвод,
и мысль над мыслями людскими,
и смерти сумрачный приход --
все им понятно. Перед ними,
как вереницы облаков,
плывут над безднами творенья,
плывут расчисленных миров
запечатленные виденья.


22 сентября 1918, Владимир Набоков.
Сокол

22 сентября. О неповторимости

Я, например, не выношу повторений у других, когда одно и тоже по десять раз рассказывают или повторяют (припевы в песнях, особенно в современных, меня раздражают - с ума можно сойти от повторов), и сам боюсь собственных.


22 С<ентября>. Как это объяснить, что я, когда пишу рассказ или делаю снимок, то знаю, что я не повторяю другой чей-нибудь рассказ и не делаю такой же снимок, как все, что я создаю нечто совершенно новое, показываю такое, чего никто еще не видал. Словом, как мне известно, что я не открываю второй раз Америку. Обычный ответ будет такой, – что я образованный человек и могу просто знать, фактически. Но нет, я и не так образован, и мало слежу за новостями века, да и никакому образованному невозможно все знать. Мое знание неповторяемости создаваемого мной всегда находится ъ знании себя внутреннего: там внутри меня есть такой глаз личности, которого нет у другого; я им увижу, назову это словом, и люди будут его понимать, потому что я увидел и назвал такое, чем они живут повседневно, а не видят.

Михаил Пришвин, 1930 год.
Сокол

22 сентября. Жизнь чувств в блокадном Ленинграде

22 сентября. Три месяца войны.
Сегодня сообщили об оставлении войсками Киева… А население? А я? (Я решила записывать все очень безжалостно.)
Итак, немцы заняли Киев. Сейчас они там организуют какое-нибудь вонючее правительство. Боже мой, Боже мой! Я не знаю, чего во мне больше — ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, — к нашему правительству. Этак обосраться! Почти вся Украина у немцев — наша сталь, наш уголь, наши люди, люди, люди!.. А может быть, именно люди-то и подвели? Может быть, люди только и делали, что соблюдали видимость? Мы все последние годы занимались больше всего тем, что соблюдали видимость. Может быть, мы так позорно воюем не только потому, что у нас не хватает техники (но почему, почему, черт возьми, не хватает, должно было хватать, мы жертвовали во имя ее всем!), не только потому, что душит неорганизованность, везде мертвечина, везде шумиловы, везде махановы, кадры помета 37–38 годов, но и потому, что люди задолго до войны устали, перестали верить, узнали, что им не за что бороться.
О, как я боялась именно этого! Та дикая ложь, которая меня лично душила как писателя, была ведь страшна мне не только потому, что мне душу запечатывали, а еще и потому, что я видела, к чему это ведет, как растет пропасть между народом и государством, как все дальше и дальше расходятся две жизни — настоящая и официальная.
Где-то глухо идет артиллерийская стрельба.
Восемнадцатого город обстреливал немец из дальнобойных орудий, было много жертв и разрушений в центре города, невдалеке от нашего дома. Об этом молчат, об этом не пишут, об этом («образно») даже мне не разрешили сказать в стихах. Зачем мы лжем даже перед гибелью? О Ленинграде вообще пишут и вещают только системой фраз — «на подступах идут бои» и т. п. Девятнадцатого в 15.40 была самая сильная за это время бомбежка города. Я была в ТАССе, а в соседний дом ляпнулась крупная бомба. Стекла в нашей комнате вылетели, густые зелено-желтые клубы дыма повалили в дыру. Я не очень испугалась — во-первых, сидя в этой комнате, была убеждена, что в меня не попадет, а во-вторых, не успела испугаться, она ляпнулась очень неожиданно. Самое ужасное в страхе и, очевидно, в смерти — ее ожидание. А если неожиданно — то пожалуйста. Но я до сих пор не могу прийти в себя от удивления — почему именно бомба упала в дом 12, а не в дом 14, где была я? Значит, все-таки она может попасть и в меня? Значит, мне нигде, нигде нет спасения? Очень странно! Но я не могу ничего написать о своем состоянии, потому что оно с сильной примесью: четвертый день грипп, ломает и лихорадит, да еще очень сильно ударилась головой в бомбоубежище — так что трудно определить, что в самочувствии от войны, а что от вневременной настоящей жизни — болезни.
Наверно, если б не было этой головной боли, страшнейшего кашля и насморка, настроение было бы хорошее — насколько оно может быть хорошим в окруженном, осажденном, бомбардируемом и обстреливаемом городе. Надо оторваться от земли, отрешиться от нее, понять, что тебя преследуют и все равно настигнут, и пока жить каждым часом, каждой минутой, вопреки всему извлекая из нее драгоценности жизни. Но это противоречит одно другому — отрешиться и извлекать. (Девятый час, скоро, видимо, будет регулярный немецкий налет с бомбами… Я на Троицкой, пойду вниз, если б не лихорадило, я бы, наверное, не боялась и не тряслась — все равно уж.)
Если б не было гриппа и если б я была уверена, что Юра влюблен и желает меня, у меня б было приличное состояние.

Collapse )
Будущий читатель моих дневников почувствует в этом месте презрение: «героическая оборона Ленинграда, а она думает и пишет о том, скоро или не скоро человек признается в любви или в чем-то в этом роде». (Хуже всего, если я смотрю выжидающими глазами.) Да, да, да! Неужели и ты, потомок, будешь так несчастен, что будешь считать, будто бы для человека есть что-то важнее любви, игры чувств, желаний друг друга? Я уже поняла, что это — самое правильное, единственно нужное, единственно осмысленное для людей. Верно, война вмешивается во все это, будь она трижды проклята, трижды, трижды!! Времени не стало — оно рассчитывается на часы и минуты. Я хочу, хочу еще иметь минуту вневременной, ни от чего не зависящей, чистой радости с Юрой. Я хочу, чтоб он сказал, что любит меня, жаждет, что я ему действительно дороже всего на свете, что он действительно (а не в шутку, как сейчас) ревнует к Верховскому и прочим.


А завтра детей закуют… О, как мало осталось
Ей дела на свете: еще с мужиком пошутить,
И черную змейку, как будто прощальную жалость,
На белую грудь равнодушной рукой положить…


А может, это действительно свинство, что я в такие страшные, трагические дни, вероятно, накануне взятия Ленинграда, думаю о красивом мужике и интрижке с ним? Но ради чего же мы тогда обороняемся? Ради жизни же, а я — живу. И разве я не в равном со всеми положении, разве не упала рядом со мной бомба, разве не влетел осколок в соседнее окно, в комнату, где я сидела? (Артиллерийская стрельба стала слышнее — немцы или мы по ним? Ведь ими взято Детское, Павловск. Господи, они же вот-вот могут начать штурм города — и с воздуха, и с суши, уцелеть можно будет чудом, — и вот рухнет все с Юрой… Тем более что его и Яшку все время хотят взять «политбойцами».) Да что и перед кем тут оправдываться? Я делаю все, что в силах, и, невзирая на ломающую меня болезнь, на падающие бомбы и снаряды, пишу стихи, от которых люди в бомбоубежищах плачут, — мне рассказывали об этом сегодня, это «Письмо Мусе». Да. Оно хорошее. Не хуже было и «Обращение» — да изуродовала цензура и милые мои редакторы. Как бы написать еще что-либо подобное «Машеньке — письма Мусе»? (Ого, артиллерийские снаряды хлопают совсем близко от нас — это немцы. Интересно, откуда бьют? Может ли хлопнуть по дому? Но я их боюсь почему-то меньше… Черт возьми, ну совершенно рядом лопаются, наверное на Нахимсона.) Пойти вниз, Колька на дежурстве у подъезда, узнать — как и что, и, м. б., сходить в райком за материалом для Юры или самой придумать этого отрядника, ведь придумаю все равно лучше? (Сволочи, они и в темноте бьют, значит, даже не боятся обнаружить свои точки? Господи, да как часто пошли! Ежеминутно! Схожу вниз, узнаю.)

А завтра детей закуют…
Жить! Жить!


________________________________________________



                               В сентябре 1943 года войска Ленинградского фронта заняли высоту около Синявино, с которой враг
                                вел обстрел единственной железной дороги в Ленинград... Это было в дни блистательных наших побед
                                на Украине.

Мой друг пришел с Синявинских болот
на краткий отдых, сразу после схватки,
еще не смыв с лица горячий пот,
не счистив грязь с пробитой плащ-палатки.
Пока в передней, тихий и усталый,
он плащ снимал и складывал пилотку,—
я, вместо «здравствуй», крикнула:
— Полтава!
— А мы,— сказал он,— заняли высотку...

В его глазах такой хороший свет
зажегся вдруг, что стало ясно мне:
нет ни больших, ни маленьких побед,
а есть одна победа на войне.
Одна победа, как одна любовь,
единое народное усилье.
Где б ни лилась родная наша кровь,
она повсюду льется за Россию.
И есть один — один военный труд,
вседневный, тяжкий, страшный, невоспетый,
но в честь него Москва дает салют
и, затемненная, исходит светом.
И каждый вечер, слушая приказ
иль торжество пророчащую сводку,
я радуюсь, товарищи, за вас,
еще не перечисленных сейчас,
занявших безымянную высотку...


22 сентября 1943, Ольга Берггольц.
Сокол

Ли -Монада. Компенсация

   Все мы любим компенсацию. Это лучше, чем некомпенсированные лишения и страдания. Вроде бы не ожидаешь уже ничего хорошего, и вдруг – раз! – получили приятную весть, денежное вознаграждение или что-то вроде того.
     Стою сегодня на платформе, жду электричку, смотрю вдаль. Повсюду красота неописуемая! Возможно, мы не всегда ее замечаем в суете дел. И вот двадцать минут ожидания поезда превратились в созерцание. Деревья под солнечным светом сияют разными красками, еще сохраняется зелень, но тонкий слой порыжевшей листвы на траве уже напоминает о будущих холодах и увядании. Красные листочки на одних деревьях перемежаются с желтыми на других. К перилам прицепилась длинная блестящая ниточка паутины, готовая оторваться и улететь в неизвестность. Всплыли поэтические  строчки: «И летят паутинки, и солнышко согревает до самого донышка.» Хорошие стихи, правда, автора подзабыла. Стоп! Да это же я когда-то так  воспела бабье лето. Вроде неплохо получилось, раз вспомнила.  На душе светло, по телу разлилась благость. Бабье лето… Вот она, компенсация, после нешуточных холодов и дождей.
     Недалеко перекликаются колокола. Природа в своем величии. Самое высокое дерево издалека кланяется мне своей пламенно- рыжей шапкой. Такой рыжей, как твои волосы.  Ты  - моя компенсация. Может, и не очень удачная, с точки зрения других, но ведь я-то  проживаю свою жизнь.
      Вот ты думал, что все у тебя плохо. Действительно, не позавидуешь. Не позавидуешь при условии, если не видел, что у кого-то еще хуже. У твоей супруги другая семья, и ты расклеился на долгие годы. Но подумай, у тебя есть крыша над головой и кусок хлеба с чашкой кофе. У тебя есть старенькая мама. Возможно, ты – ее компенсация за неудачно сложившуюся личную жизнь. И теперь, когда старушка   спотыкается и падает из-за нарушения координации движений, она держится за твою руку. Видно, ты ей нужнее, чем бывшей семье, и спорить с Богом тут бесполезно. Мы остаемся с теми, кто по-настоящему нуждается в нас. Не сиюминутно нуждается, окутанный пеленой страсти или эгоизма, чтобы через некоторое время так же нуждаться в другом, а очень просто, по-настоящему.
       Я в тебе тоже нуждалась. Когда-то я ждала от тебя хотя бы шоколадку или букетик астр, потому что так принято, но ничего этого ты не смог дать, а посвящал мне смешные стихи и беспокоился о моем  здоровье,  интересовался, все ли хорошо у родных, что нового на работе. Вобщем, нам  и надо-то совсем немного: чтобы нас кто-нибудь пожалел. Капельку сочувствия, капельку интереса, капельку тепла. Я ждала от тебя подвигов, но не дождалась, а потом совершала их сама, иногда во имя твое. Сколько раз я хотела порвать с тобой и выйти замуж, например, за успешного, красивого и мужественного капитана дальнего плавания. Но капитаны были все разобраны, и я сама становилась за штурвал. И так плавала я от тебя к себе и обратно  несколько лет, пока не поняла, что в наших обстоятельствах это самое лучшее. Удивительно, но именно ты стал моим утешением и именно тогда, когда я вообще перестала ожидать от тебя чего-нибудь путного. Скажу больше… Я спокойно могу представить, что наши пути разойдутся. Не обойдется без боли, но и трагедией я наше расставание не назвала бы. Тогда…. Несколько лет назад… Я   готова была умереть от одной мысли, что ты не со мной. Теперь… Я сама стала капитаном дальнего плавания, успешным, красивым и мужественным. Я плыву к тебе на помощь: я -  твоя компенсация.
      А цветы… Цветы мне дарят мои благодарные ученики и их родители.

19 сентября 2015г.
Сокол

Прикончит ли нас искусственный интеллект?

Оригинал взят у iov75 в Прикончит ли нас искусственный интеллект?


Легенда ИТ – Джерри Каплан – человек, придумавший планшет, смартфон, интернет-аукцион, судившийся с “грабителем” Биллом Гейтсом, написал книгу об искусственном интеллекте, Карле Марксе и будущем мира. Автор осуждает Элона Маска и Стива Хокинга, но одобряет Тейлора Пирсона. Интереснейшая книга лета 2015.

ПРОВИДЕЦ ИЗ ДОЛИНЫ

Collapse )


Сокол

Дмитрий Быков Собеседнику. На завершившейся неделе


На завершившейся неделе –
Признаем, истину любя, –
Всех остальных они доели
И стали есть самих себя.

На Роднину наехал Жири,
Едросов пнул отважно он –
В однополярном типа мире
Они, как Штаты, гегемон!

Возникло множество вопросов –
О, благодатный матерьял!
С чего бы Жири пнул едросов?
Он что, границы потерял?

Ужели он прилюдно бредит,
Честя Госдумы большинство?
Ужель на главных он наедет,
А там – известно на кого?

Нашлось желающих немало
Воскликнуть, умысел хваля:
Не может Жири без сигнала.
Он управляем из Кремля.

Он получает только вбросы,
За то и держат на плаву.
Уже, видать, единороссы
Достали нашего главу?

Ведь нам же Штаты – главный морок,
Они весь мир берут на понт...
ЕР сдают без оговорок.
А будет что? Народный фронт?

Оставь гаданья, друг неумный.
Взгляни на Думу, нашу мать:
Пошел процесс автоиммунный,
Там больше некого пинать.

Он развернется, станет шире,
У них дойдет до крайних мер –
КПРФ пойдет на Жири,
Эсер наедет на ЕР,

Хотя с различиями туго,
Не то что двадцать лет назад...
В Кремле давно едят друг друга
И скоро, кажется, съедят,

Уже страна, по ходу, в коме,
Гуманней нравы у зверей...
(Читатель ждет уж рифмы «Коми»?
На вот, возьми ее скорей.)

Идет игра в одни воротца –
Неровно, нервно, вразнобой...
Нам с ними некогда бороться.
Мы тоже боремся с собой.