October 26th, 2015

Сокол

26 октября. День памяти Леонида Филатова

Актер, поэт, красавец  в конце яркой, но очень короткой жизни, тяжело болел, подолгу находясь в больнице, не раз был в критическом состоянии после тяжёлой операции. Но была в его жизни тогда маленькая внучка Оля, ради которой он прожил ещё несколько лет. Именно ей  адресовал свое последнее стихотворение Леонид Филатов.

Тот клятый год мне был как много лет,
я иногда сползал с больничной койки.
Сгребал свои обломки и осколки
и свой реконструировал скелет.

И крал себя у чутких медсестер,
ноздрями чуя острый запах воли,
Я убегал к двухлетней внучке Оле
туда, на жизнью пахнущий простор.

Мы с Олей отправлялись в детский парк,
садились на любимые качели,
Глушили сок, мороженое ели,
глазели на гуляющих собак.

Аттракционов было пруд пруди,
но день сгорал, и солнце остывало,
И Оля уставала, отставала
и тихо ныла, деда погоди.

Оставив день воскресный позади,
я возвращался в стен больничных гости,
Но и в палате слышал Олин голос,
дай руку деда, деда погоди...

И я годил, годил, сколь было сил,
а на соседних койках не годили,
Хирели, сохли, чахли, уходили,
никто их погодить не попросил.

Когда я чую жжение в груди,
я вижу, как с другого края поля
Ко мне несется маленькая Оля
с истошным криком: «Деда-а-а, погоди-и...»

И я гожу, я все еще гожу,
и, кажется, стерплю любую муку,
Пока еще ту крохотную руку
в своей руке измученной держу.


2001.
Сокол

26 октября. Между лесом и тишиной, между верой и доверием

То  ли  тяга,  то  ли  тягота,
То  ли  дёготь  на  меду,
Но  на  вкус  лесная  ягода
Слаще  ягоды  в саду.

Прикатило  это  б  раньше  мне,
Я  б  речей  пустых  не  плёл,
А  пред  барышней - боярышней,
Как  боярышник,  зацвёл.

А  теперь,  как  гость  непрошенный,
С  уважением  к  годам
Ухожу,  и  дождь  некошенный
По  моим  идёт  следам.


26 октября 2009 года,
Юрий Воротнин


Мой дружок закадычный живёт в избе, десять лет уже, но не суть…
Я ему говорю – ну и как тебе, хорошо ль одному в лесу?..

Он отвык от вопросов, ему не жмут ни ботинки, ни города.
Отвечает мне: да, иногда пишу, даже музыку иногда.

Мой дружок был любимцем всех нежных дам, был красавцем и остряком.
Что случилось с ним, вряд ли мне разгадать, не понять, что будет потом.

Мой дружок был общителен и речист, самым верным на все века.
А теперь улыбается и молчит, и пьёт воду из родника.

Мой дружок разговаривает со мной, только он не совсем со мной,
и качает печальною головой, непривычною и седой.

Он уже стал созвездием и рекой, он хранитель, и он храним,
где-то там, между лесом и тишиной незаметен, неуязвим.

26 октября 2010, «Между лесом и тишиной», Мария Махова.


Collapse )
Сокол

26 октября. Булгаков, Бог и МХАТ

Из дневника Михаила Булгакова за 1923 год:

26-го октября. Пятница. Вечер.
В минуты нездоровья и одиночества предаюсь печальным и завистливым мыслям. Горько раскаиваюсь, что бросил медицину и обрек себя на неверное существование. Но, видит Бог, одна только любовь к литературе и была причиной этого.
Литература теперь трудное дело. Мне с моими взглядами, волей-неволей (отражающимися) в произведениях, трудно печататься и жить. Нездоровье мое при таких условиях тоже в высшей степени не вовремя.
Но не будем унывать. Сейчас я просмотрел "Последнего из могикан", которого недавно купил для своей библиотеки. Какое обаяние в этом старом сантиментальном Купере! Там Давид, который все время распевает псалмы, и навел меня на мысль о Боге.
Может быть, сильным и смелым он не нужен, но таким, как я, жить с мыслью о нем легче. Нездоровье мое осложненное, затяжное. Весь я разбит. Оно может помешать мне работать, вот почему я боюсь его, вот почему я надеюсь на Бога.

* * *
Мои предчувствия относительно людей никогда меня не обманывают. Никогда. Компания исключительной сволочи группируется вокруг "Накануне". Могу себя поздравить, что я в их среде. О, мне очень туго придется впоследствии, когда нужно будет соскребать накопившуюся грязь со своего имени. Но одно могу сказать с чистым сердцем перед самим собой. Железная
необходимость вынудила меня печататься в нем. Не будь "Нак(ануне)", никогда бы не увидали света ни "Записки на манжетах", ни многое другое, в чем я могу правдиво сказать литературное слово. Нужно было быть исключительным героем, чтобы молчать в течение четырех лет, молчать без надежды, что удастся открыть рот в будущем. Я, к сожалению, не герой.


* * *
Но мужества во мне теперь больше. О, гораздо больше, чем в 21-м году. И если б не нездоровье, я бы тверже смотрел в свое туманное черное будущее.


Запись из дневника Елены Булгаковой от 26 октября 1938 года (Примечание: 27 октября отмечалось 40-летие Художественного театра):

Позвонил Яков Л. — о награждениях во МХАТе. В половину второго ночи позвонила Оленька — счастливая, радостная. Калужский получил Знак Почета, она получит ценный подарок.
Немирович получил все сполна; кроме того — улицу (Глинищевский пер.) переименовали в улицу его имени — и дали дачу, вполне оборудованную.
В конце разговора Оля спросила:
— Значит, до завтра? Ведь вы придете?
— Нет.
— Как?! И ты не придешь?
— Нет, не приду.
— Но почему?!
— Я сказала — почему.
Ведь подумать только. В число юбилейных спектаклей не включили «Турбиных», идущих 13-й год, уже больше 800 раз! Ведь это — единственный случай с пьесой советского автора. Кроме того, ни в одной статье не упоминается ни фамилия Булгакова, ни название пьесы.
Сокол

26 октября. Рассказ дня

Иван Бунин.

В Париже

Когда он был в шляпе, - шел по улице или стоял в вагоне метро, - и не видно было, что его коротко стриженные красноватые волосы остро серебрятся, по свежести его худого, бритого лица, по прямой выправке худой, высокой фигуры в длинном непромокаемом пальто, ему можно было дать не больше сорока лет. Только светлые глаза его смотрели с сухой грустью и говорил и держался он как человек, много испытавший в жизни. Одно время он арендовал ферму в Провансе, наслышался едких провансальских шуток и в Париже любил иногда вставлять их с усмешкой в свою всегда сжатую речь. Многие знали, что еще в Константинополе его бросила жена и что живет он с тех пор с постоянной раной в душе. Он никогда и никому не открывал тайны этой раны, но иногда невольно намекал на нее, - неприятно шутил, если разговор касался женщин:

- Rien n'est plus difficile que de reconnaitre un bon melon et une femme de bien.
[Нет ничего более трудного, как распознать хороший арбуз и порядочную женщину (фр.)]

Однажды, в сырой парижский вечер поздней осенью, он зашел пообедать в небольшую русскую столовую в одном из темных переулков возле улицы Пасси. При столовой было нечто вроде гастрономического магазина - он бессознательно остановился перед его широким окном, за которым были видны на подоконнике розовые бутылки конусом с рябиновкой и желтые кубастые с зубровкой, блюдо с засохшими жареными пирожками, блюдо с посеревшими рублеными котлетами, коробка халвы, коробка шпротов, дальше стойка, уставленная закусками, за стойкой хозяйка с неприязненным русским лицом. В магазине было светло, и его потянуло на этот свет из темного переулка с холодной и точно сальной мостовой. Он вошел, поклонился хозяйке и прошел в еще пустую, слабо освещенную комнату, прилегавшую к магазину, где белели накрытые бумагой столики. Там он не спеша повесил свою серую шляпу и длинное пальто на рога стоячей вешалки, сел за столик в самом дальнем углу и, рассеянно потирая руки с рыжими волосатыми кистями, стал читать бесконечное перечисление закусок и кушаний, частью напечатанное, частью написанное расплывшимися лиловыми чернилами на просаленном листе. Вдруг его угол осветился, и он увидал безучастно-вежливо подходящую женщину лет тридцати, с черными волосами на прямой пробор и черными глазами, в белом переднике с прошивками и в черном платье.

- Bonsoir, monsieur, [Добрый вечер, сударь (фр.)]- сказала она приятным голосом.

Она показалась ему так хороша, что он смутился и неловко ответил:

- Bonsoir... Но вы ведь русская?


...
26 октября 1940.