December 21st, 2015

Сокол

21 декабря. Стихи кратчайшего дня

Ура! Дожили до зимнего солнцестояния или дня солнцеворота. Сегодня самый короткий день, но уже с завтрашнего дня по секундочке, по минуточке света будет все больше и  больше.
Зимнее солнцестояние  — астрономическое явление; происходит, когда наклон оси вращения Земли в направлении от Солнца принимает наибольшее значение. Максимальный угол наклона земной оси относительно Солнца во время солнцестояния составляет 23° 26', в 2015 году это произойдет завтра 22 декабря в 7-48 по Москве.

Стихи этого поста - философские.
Collapse )
Сокол

Быков в Новой. Из лирики этой зимы

Из лирики этой зимы

21.12.2015

Не надо думать, что в аду
Случится что-то вроде мести:
Мы будем там в одном ряду,
Все вместе.

Палач, игравший тут бичом,
С казненным в шахматы играет:
У жертвы общий с палачом
Бэкграунд.

Виновны все — или никто,
И если в ад пойдут — то все уж.
Через какое решето
Просеешь?

Мы были связаны стыдом,
Нас тряс обоих тракт Тобольский —
Стокгольмский, так сказать, синдром.
Стобойский.

В одной грязи, в одном дерьме,
В одной крови на самом деле —
В конце концов, в одной тюрьме
Сидели.

И тот, кто бил, и кто терпел,
Забыв про честь, смиривши разум,
И тот, кто пел, и кто хрипел —
Все разом.

Не говорю, что всех простят,
Когда пробьет иная дата, —
Нас просто вместе поместят
Куда-то.

Мы были там, где правых нет
И где висит над мерзлой нивой
Один и тот же серый свет
Слезливый.

О чем мечтает младший брат,
Какую месть воображает?
Как рай — не ведаю. Но ад
Сближает.

Сокол

21 декабря. 1941. В трамвае под артобстрелом

ВЕРА ИНБЕР ( материалам prozhito.org).
1941:
· 21 декабря.Вчера решили навестить Евгению Осиповну Р. — жива ли, жив ли муж? Это мои большие друзья.Она заведует кафедрой педагогики в Герценовском институте. Теперь работает в тамошнем госпитале сестрой. Работает тяжко. А сама желтая, глаза погасли, седина волос сливается с мехом старенькой шапочки.
Трамваи теперь ходят неточно, с перебоями. Многие линии повреждены. Но мы решили хоть часть пути проехать. По Большому дошли до Введенской и сели на трамвай номер двенадцать. Хоть это был и не наш номер, но он мог перебросить нас через мост, а ведь это главное.
Едва мы тронулись, начался обстрел. Снаряды падали справа и слева. Наш двенадцатый номер шел по гремящей улице, словно по дну ущелья. В трамвае никто не говорил ни слова.
Мы втягивались в самую зону огня. Жутче всего было то, что навстречу нам по тротуару бегом бежали люди именно оттуда, куда мы приближались с каждой минутой. Внезапно вожатая сказала: — Дальше не еду. Боюсь.
— Не останавливайтесь! — закричали ей. — Езжайте вперед. И мы проскочим.
Та было послушалась; одну остановку мы промчались вихрем. Но на второй (это было как раз у Ситного рынка) снаряд упал так близко, что вожатая бросила управление. Вагон стал.
Уж не помню, как мы выскочили из него, перебежали улицу и влетели в булочную на углу. И в то мгновенье, когда мы переступали порог, снаряд попал в наш трамвай.
Мы просидели в убежище булочной, вероятно, с час, я не помню. Как это часто бывает со мной в минуты опасности или после нее, мне страшно хотелось спать.
Укрытие было сырое, сверху капала вода. Люди все время перемещались, ища местечка посуше. Плакал ребенок. Меня тяжело клонило ко сну: год жизни отдала бы за подушку.
Когда все стихло, мы вышли. Наш трамвай стоял страшный, разбитый. Какой-то человек, махнув в его сторону рукой, сказал:
— Там полно трупов.
Значит, были убиты все, кто не вышел.
Вернувшись домой, узнали, что обстрел был прицельный по Ситному рынку, в гущу рыночной толпы. День был воскресный. К нам в больницу привезли 72 раненых.
Сокол

21 декабря. Евгений Шварц о Михаиле Шолохове и Тихом Доне

1954:

21 декабря. На вечернем заседании выступил Шолохов. Нет, никогда не привыкнуть мне к тому, что нет ничего общего между человеческой внешностью и чудесами, что где-то скрыты в ней. Где? Вглядываюсь в этого небольшого человека, вслушиваюсь в его южнорусский говор с «h» вместо «г» — и ничего не могу понять, теряюсь, никак не хочу верить, что это и есть писатель, которому я так удивляюсь. Съезд встал, встречая его, — и не без основания. Он чуть ли не лучший писатель из всех, что собрались на съезд. Да попросту говоря — лучший. Никакая история гражданской войны не объяснит ее так, как «Тихий Дон». Не было с «Анны Карениной» такого описания страстной любви, как между Аксиньей и Григорием Мелеховым. Не люблю влезать не в свою область. Постараюсь повторить то же самое, но точнее. Всю трагичность гражданской войны показал Шолохов. Без его книги — так никто и не понял бы ее. И «Анну Каренину» упомянул я напрасно. Страсть здесь еще страшнее. И грубее. Ну, словом, бросаю чужую область — смотрю я на «Тихий Дон», как на чудо.