September 5th, 2016

I am

5 сентября. Натюрморт дня




Здесь смерти нет – у глиняной стены,
что так светла, тепла, шероховата.
Здесь пахнет хлебом, черносливом, мятой
и пряностью неведомой страны.

На лавку сесть, cпиною ощутить
надежный свет, доселе неизвестный.
Вот лук и склянка с влагою чудесной,
подвешены за скрученную нить.

И луковку сухую шелуша
надежды малой,
вдруг услышать – кочет
орет снаружи… Но уже не хочет
идти во мглу рассветную душа.


5 сентября 2008 года, «навеяно картиной Христофора Паудисса Натюрморт»,
Сергей Пагын
I am

5 сентября. "А Бонаротти?" -

так называется рассказ о римских впечатлениях, записанный Олегом Борисовым 5 сентября 1989 года в его дневнике.



Титанический Моисей встречает меня в капелле Сан Пьетро ин Винколи. Лицо сверхчеловека. Говорят, оно запечатлено в тот миг, когда Моисей увидел людей Израиля, пляшущих вокруг Золотого тельца. Решаюсь подойти ближе — рассмотреть вздутые вены на его руках. Хорошо, меня никто не торопит и я могу подпитаться «мраморной энергией», исходящей от этого исполина.
Замечаю субтильного человека с белым, немного одутловатым лицом, в клетчатом пиджаке, еще молодого на вид, — он робко мне поклонился. Отвечаю улыбкой безыскусной, почти механической — к ней прибегаешь, чтобы отделаться от навязчивого глаза. Пытаюсь снова сосредоточиться на камне. Чувствую, незнакомец продолжает разглядывать, словно проверяет себя, а потом заговаривает как ни в чем не бывало:
— Извините... просто я узнал вас... Наверное, вам будет любопытно... Когда Микеланджело закончил работу, он исступленно закричал на эту статую: «Если ты живой, то почему не встаешь, не откликаешься?» И с досады ударил резцом по его колену. Видите этот рубец?
Надев очки, я убедился, что рубец существует. Едва заметный. За всю жизнь я не научился заводить знакомств в незнакомых городах и, будучи человеком не слишком музейным, поддержал разговор довольно нескладно:
Collapse )
I am

Умерла Новелла Матвеева

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ!



Любви моей ты боялся зря —
Не так я страшно люблю.
Мне было довольно видеть тебя,
Встречать улыбку твою.

И если ты уходил к другой
Иль просто был неизвестно где,
Мне было довольно того, что твой
Плащ висел на гвозде.

Когда же, наш мимолетный гость,
Ты умчался, новой судьбы ища,
Мне было довольно того, что гвоздь
Остался после плаща.

Теченье дней, шелестенье лет,
Туман, ветер и дождь.
А в доме событье — страшнее нет:
Из стенки вынули гвоздь.

Туман, и ветер, и шум дождя,
Теченье дней, шелестенье лет,
Мне было довольно, что от гвоздя
Остался маленький след.

Когда же и след от гвоздя исчез
Под кистью старого маляра,
Мне было довольно того, что след
Гвоздя был виден вчера.

Любви моей ты боялся зря.
Не так я страшно люблю.
Мне было довольно видеть тебя,
Встречать улыбку твою.

И в теплом ветре ловить опять
То скрипок плач, то литавров медь…
А что я с этого буду иметь,
Того тебе не понять.


1964, "Девушка из харчевни", Новелла Матвеева.


I am

5 сентября. Государственник и пацифист


Пушкин и Северянин.

Великий день Бородина
Мы братской тризной поминая,
Твердили: «Шли же племена,
Бедой России угрожая;
Не вся ль Европа тут была?
А чья звезда её вела!..
Но стали ж мы пятою твёрдой
И грудью приняли напор
Племён, послушных воле гордой,
И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег,
Кичась, они забыли ныне;
Забыли русской штык и снег,
Погребший славу их в пустыне.
Знакомый пир их манит вновь
[1]
Хмельна для них славянов кровь;
Но тяжко будет им похмелье;
Но долог будет сон гостей
На тесном, хладном новоселье,
Под злаком северных полей!

Ступайте ж к нам: вас Русь зовёт!
Но знайте, прошеные гости!
Уж Польша вас не поведёт:
[2]
Через её шагнёте кости!…»
Сбылось — и в день Бородина
Вновь наши вторглись знамена
[3]
В проломы падшей вновь Варшавы;
И Польша, как бегущий полк,
Во прах бросает стяг кровавый —
И бунт раздавленный умолк.

В боренье падший невредим;
Врагов мы в прахе не топтали;
Мы не напомним ныне им
Того, что старые скрижали
Хранят в преданиях немых;
[4]
Мы не сожжём Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца.

Но вы, мутители палат,
[5]
Легкоязычные витии,
Вы, черни бедственный набат,
Клеветники, враги России!
Что взяли вы?.. Ещё ли росс
Больной, расслабленный колосс?
Ещё ли северная слава
Пустая притча, лживый сон?
Скажите: скоро ль нам Варшава
Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?
[6]
За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
За кем останется Волынь?
За кем наследие Богдана?
[7]
Признав мятежные права,
От нас отторгнется ль Литва?
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?
[8]

Ваш бурный шум и хриплый крик
Смутили ль русского владыку?
Скажите, кто главой поник?
Кому венец: мечу иль крику?
Сильна ли Русь? Война, и мор,
И бунт,
[9] и внешних бурь напор[10]
Её, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: всё стоит она!
А вкруг её волненья пали —
И Польши участь решена…

Победа! сердцу сладкий час!
Россия! встань и возвышайся!
Греми, восторгов общий глас!..
Но тише, тише раздавайся
Вокруг одра, где он лежит,
[11]
Могучий мститель злых обид,
Кто покорил вершины Тавра,
[12]
Пред кем смирилась Эривань,
Кому суворовского лавра
Венок сплела тройная брань
[13].

Восстав из гроба своего,
Суворов видит плен Варшавы;
Вострепетала тень его
От блеска им начатой славы!
Благословляет он, герой,
Твоё страданье, твой покой,
Твоих сподвижников отвагу,
И весть триумфа твоего,
И с ней летящего за Прагу
Младого внука своего.
[14]

5 сентября 1831, Александр Пушкин, «Бородинская годовщина».
Спасибо Викитеке за текст и примечания:
Написано по поводу взятия предместья Варшавы, Праги — 26 августа 1831 г., в день годовщины Бородинского боя 1812 г.

  1. Знакомый пир их манит вновь… — имеется в виду план интервенции, предлагавшийся депутатами французской палаты Уж Польша вас не поведёт — напоминание об участии Польши (Варшавского герцогства, созданного Наполеоном в 1807 г.) в войне Наполеона против России в 1812 г.

  2. Вновь наши вторглись знамена — имеется в виду взятие Варшавы Суворовым в 1794 г.

  3. Того, что старые скрижали // Хранят в преданиях немых — разорение и сожжение Москвы во время польской интервенции 1611 г.

  4. Но вы, мутители палат — речь идет о выступлениях во французской палате депутатов Могена и Лафайета, которых Пушкин разумел в стихотворении «Клеветникам России», и новых выступлениях (30 июля и 15 августа ст. ст.) Клозеля, Лараби, Одиллона-Барро и Лафайета.

  5. Куда отдвинем строй твердынь?— Деятели польского восстания 1830 г. претендовали на присоединение украинских, белорусских и литовских земель.

  6. Наследие Богдана — то есть Богдана Хмельницкого, — Украина.

  7. Святыню всех своих гробов — «дело идет о могилах Ярослава и печерских угодников», — так объяснил этот стих сам Пушкин в письме к Е. М. Хитрово от середины сентября 1831 г. (подлинник на французском языке; см. т. 9).

  8. Война, и мор, и бунт — русско-турецкая война 1828—1829 гг., эпидемия холеры 1830—1831 гг. и, вероятно, восстание новгородских военных поселений летом 1831 г.

  9. Внешних бурь напор — планы интервенции.

  10. Вокруг одра, где он лежит — речь идет о И. Ф. Паскевиче (1782—1856), главнокомандующем русскими войсками, взявшими Варшаву, контуженном при штурме Праги.

  11. Кто покорил вершины Тавра (горной цепи в южной Армении), Пред кем смирилась Эривань — имеется в виду русско-персидская война 1827—1828 гг. и взятие крепости Эривани 1 октября 1827 г.

  12. Венок сплела тройная брань — Паскевич был победителем в трех войнах: русско-персидской 1827—1828 гг., русско-турецкой 1829 г. и русско-польской 1831 г.

  13. И весть триумфа твоего // И с ней летящего за Прагу // Младого внука своего. — Донесение Паскевича о взятии Варшавы было доставлено в Петербург внуком Суворова, кн. А. А. Суворовым (1804—1882).



____________________________________________________________________________________

Начальники и рядовые,
Вы, проливающие кровь,
Да потревожат вас впервые
Всеоправданье и любовь!
О, если бы в душе солдата, —
Но каждого, на навсегда, —
Сияла благостно и свято
Всечеловечности звезда!
О, если б жизнь, живи, не мешкай! —
Как неотъемлемо — твое,
Любил ты истинно, с усмешкой
Ты только гладил бы ружье!..
И если б ты, раб оробелый, —
Но человек! но царь! но бог! —
Души своей, как солнце, белой
Познать всю непобедность мог.
Тогда сказали бы все дружно!
Я не хочу, — мы не хотим!
И рассмеялись бы жемчужно
Над повелителем своим…
Кого б тогда он вел к расстрелу?
Ужели всех? ужели ж всех?…
Вот солнце вышло и запело!
И всюду звон, и всюду смех!
О, споры! вы, что неизбежны,
Как хлеб, мы нудно вас жуем.
Солдаты! люди! будьте нежны
С незлобливым своим ружьем.
Не разрешайте спора кровью,
Ведь спор ничем не разрешим.
Всеоправданьем, вселюбовью
Мы никогда не согрешим!
Сверкайте, сабли! Стройтесь, ружья!
Игрушки удалой весны
И лирового златодружья
Легко-бряцающие сны!
Сверкайте, оголяйтесь, сабли,
Переливайтесь, как ручей!
Но чтобы души не ослабли,
Ни капли крови и ничьей!
А если молодо безумно
И если пир, и если май,
Чтоб было весело и шумно,
Бесцельно в небеса стреляй!


5 сентября 1914, Игорь Северянин, «Начальники и рядовые»
I am

5 сентября. Цена Славы

                    Nil adeo magnum neque
                            tam mirabile quicquam,
                     Quod non paulatim
                    minuant mirarier omnes. - *
*- Нет ничего, сколь бы великим и изумительным
оно ни показалось бы с первого взгляда, на что
мало-помалу не начинают смотреть с меньшим
изумлением (Лукреций. О природе вещей, II, 1028 сл.)


Был он критикой признан, и учениками
Окружен, и, как женщина, лжив и болтлив;
Он стихами сердца щекотал, как руками,
Иноверцам метафорами насолив.
Collapse )
I am

Быков в Новой. К понятию свободы воли

04.09.2016, Дмитрий Быков, Новая газета

Так же и Бог смотрит на мою пустую клетку
И думает, для чего наделил человека свободой воли.
Ирина Лукьянова, «Наш Нэш»

Некоторые дети, коллеги и сетевые тролли,
Наполняющие ячейки всемирного невода,
Интересуются, зачем человеку свобода воли.
По-моему, в первые дни сентября это стало
понятней некуда.

Думаю, род людской во всем подчинивши,
Господь попал бы в собственный же капкан.
«Бог умер», — написал бы Ницше.
«Не умер!» — возмутился бы Ватикан.

Мир, опутанный проводами и телеграфными лентами,
Взорвался бы комментариями, язвя, скорбя, грозя:
— Бог жив, но он работает с документами.
— Бог жив, но видеть его нельзя.

Хитрость явилась бы миру во всем сиянии,
Тупости тоже было бы много:
— Бог жив, но он в критическом состоянии.
— Мы молимся Богу о выздоровлении Бога.

Кто-то плясал бы от счастья: браво-брависсимо!
В кои-то веки диктатор не при делах.
Другой бы цедил: «Он мертв, но сказать — немыслимо.
Его место тут же займет Аллах».

Некоторые, сарказма не оценивши,
Потребовали бы скорей
Проверить, кто такой этот Ницше:
Может быть, еврей?

Прогнать поганым железом, имя забыть,
прошерстить учебники,
Яйца отрезать и запихать меж губ!
(Ницше давно скончался бы в психлечебнице;
Возможно, они кастрировали бы труп.)

В преемники лез бы каждый десятый:
Рим, Пекин, Берлин, Москва.
Папа — немощный, сын — распятый…
Гуляй, братва!

Варианты: «Он мертв, и все ему фиолетово».
«Наша фирма прямой визит к нему предлагает».
«Будь он вправду жив,
ни за что не стерпел бы этого».
«Нет, он жив и лично мне помогает».
В мире кровавом, разорванном, в блин раскатанном,
В мире, что сдался на милость мерзейших морд,
Он провел бы весь век азиатским таким диктатором
В унизительном состоянии «ни жив ни мертв».

Вот почему нужна свобода воли.
Вот потому.
И если я от нее терплю и помру тем боле,
То я пойму.
Поэтому я и пишу таким разностопным,
Свободным таким стихом,
В состояньи таком бесплотном, почти кислотном,
Как бы бухом.