November 28th, 2016

I am

28 ноября. 150 лет и один год

Сегодня исполняется 150 лет со дня написания строк:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.


28 ноября 1866, Федор Тютчев

А этому стихотворению всего лишь год:

Россию не понять - когда-то выдал Тютчев.
Он поумней, небось, бабенки с Барабы:
Бабенка знает чо? Ее миленок - лучший,
Когда смывает кровь с расквашенной губы.
Она моя сестра. Я тоже дура дурой.
Ах, русская любовь - не смеришь, не поймешь,
Как русская судьба и русская натура -
В Рогожинской руке садовый острый нож.
Мы любим - во гробах, а по живым не плачем,
Нам гнило во дворце и мило в шалаше,
И пьет моя страна печали водокачек,
Завалинок и луж сквозь поры на душе.
Печаль ржаных полей, печаль разбитых кровель...
В руках моей страны - и леденец, и жмых,
А сложена она из маленьких любовей -
Нескладных и смешных, горбатых и кривых.
Что лучше - не всегда для русопятых лучше...
Давай поговорим про цены, водку, Че,
Про то, что выдал Греф, Обама или Тютчев,
Когда моя башка - да на твоем плече.
Поговорим с тобой про море и Калугу,
Про дочку про твою, жареху из лещей...
...как нам нужна страна, как мы нужны друг другу,
хоть непонятно все, и криво, и ваще...


Вера Кузьмина, 28 ноября 2015.
I am

28 ноября. Сергей Есенин

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.


28 ноября 1925, Сергей Есенин.

Клен ты мой опавший... в блоге Владимира Азарта

Поздней осенью 1925 года, чтобы уберечь мужа от грозивших ему судебных процессов,  последняя жена Сергея Есенина Софья Толстая обратилась к профессору психиатрии П. Б. Ганнушкину с просьбой  о госпитализации поэта в платную клинику Московского университета. Профессор обещал предоставить отдельную палату, где Есенин мог бы заниматься литературной работой. Потом жена долго уговаривала мужа, тот не соглашался - пребывание в сумасшедшем доме было выше его сил. Но деваться было некуда, и 26 ноября поэт лег в клинику. Его уже искали. О госпитализации в клинику знали всего несколько человек, но осведомители нашлись. 28 ноября чекисты заявились в клинику и потребовали выдачи Есенина. Ганнушкин поэта, своего земляка, не выдал, отдав вместо поэта справку следующего содержания: <Больной С. А. Есенин находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с/г по настоящее время, по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде> (ГЛМ, 397/8).
Неизвестно, до или после прихода гостей из ГПУ Сергей Есенин закончил "Клен", но исследователь жизни поэта Эдуард Хлысталов, нашел доказательства того, что эти певучие строчки вполне могли быть написаны Есениным именно в палате психбольницы Ганнушкина, из окна которой хорошо был виден столетний клен. В тот день 1925 года в Москве снег уже лежал, было ветренно и морозно.
I am

28 ноября. Вспомним Блока

в день, когда с его рождения прошло 136 лет.

Пока спокойною стопою
Иду, и мыслю, и пою,
Смеюсь над жалкою толпою
И вздохов ей не отдаю.

Пока душа еще согрета,
И рок велит в себе беречь
И дар незыблемый поэта,
И сцены выспреннюю речь...


28 ноября 1899, Александр Блок


Не было и нет во всей подлунной
Белоснежней плеч.
Голос нежный, голос многострунный,
Льстивая, смеющаяся речь.

Все певцы полночные напевы
Ей слагают, ей.
Шепчутся завистливые девы
У ее немых дверей.

Темный рыцарь, не подняв забрала,
Жадно рвется в бой;
То она его на смерть послала
Белоснежною рукой.

Но, когда одна, с холодной башни
Всё глядит она
На поля, леса, озера, пашни
Из высокого окна.

И слеза сияет в нежном взоре,
А вдали, вдали
Ходят тучи, да алеют зори,
Да летают журавли...

Да еще — души ее властитель,
Тот, кто навсегда
Путь забыл в далекую обитель,—
Не вернется никогда!


28 Ноября 1908 года - 16 Мая 1914 года, Александр Блок.
Collapse )
I am

28 ноября. По ком звонил колокол

Являя миру новые манеры,
Впав в социалистический задор,
С имуществом полдюжины Пандор,
Идут ва-банк оппозиционеры.

Здесь явью называются химеры,
На цифрах здесь базируется вздор,
И в каждой фразе слово «термидор»
Склоняется без смысла и без меры.

В борьбе за власть нелепица и бред,
Здесь бывший пред ИККИ и с ним полпред,
С французским смешан здесь нижегородский;

И под свистки партийного райка,
Под крик: «Шпана!..» с трибуны сходит Троцкий…
Так заседает ленинский ЦК.


<1927 г. 28 ноября. Понедельник.Москва> Николай Минаев, «Пленум ЦК ВКП(б)».
I am

28 ноября. Марина и Арсений


Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе
Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь.
О милая! Ни в гробовом сугробе,
Ни в облачном с тобою не прощусь.

И не на то мне пара крыл прекрасных
Дана, чтоб на сердце держать пуды.
Спеленутых, безглазых и безгласных
Я не умножу жалкой слободы.

Нет, выпростаю руки, стан упругий
Единым взмахом из твоих пелен,
Смерть, выбью!— Верст на тысячу в округе
Растоплены снега — и лес спален.

И если все ж — плеча, крыла, колена
Сжав — на погост дала себя увесть,—
То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом,
Стихом восстать — иль розаном расцвесть!


28 ноября 1920, Марина Цветаева


Упала, задохнулась на бегу,
Огнем горит твой город златоглавый,
А все платочек комкаешь кровавый,
Все маешься, недужная, в снегу.

Я не ревную к моему врагу,
Я не страшусь твоей недоброй славы,
Кляни меня, замучь, но - Боже правый! -
Любить тебя в обиде не могу.

Не птицелов раскидывает сети,
Сетями воздух стал в твой смертный час,
Нет для тебя живой воды на свете.

Когда Господь от гибели не спас,
Как я спасу, как полюблю - такую?
О нет, очнись, я гибну и тоскую...
***
Зову - не отзывается, крепко спит Марина.
Елабуга, Елабуга, кладбищенская глина,

Твоим бы именем назвать гиблое болото,
Таким бы словом, как засовом,
запирать ворота,

Тобою бы, Елабуга, детей стращать немилых,
Купцам бы да разбойникам
лежать в твоих могилах.

А на кого дохнула ты холодом лютым?
Кому была последним земным приютом?

Чей слышала перед зарей возглас лебединый?
Ты слышала последнее слово Марины.

На гибельном ветру твоем я тоже стыну.
Еловая, проклятая, отдай Марину!


28 ноября 1941 года, Арсений Тарковский, восьмое и девятое из "Чистопольской тетради".
I am

28 ноября. Стихи войны

Вы нашей земли не считаете раем,
А краем пшеничным, чужим караваем.
Штыком вы отрезали лучшую треть.
Мы намертво знаем, за что умираем:
Мы землю родную у вас отбираем,
А вам - за ворованный хлеб умереть.


28 ноября 1941, Арсений Тарковский,
десятое из «Чистопольской тетради».
Collapse )