April 20th, 2017

I am

20 апреля. Стихи и картина дня




"Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье — тень любви, и мысли — тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас.
Так часть души её от нас не улетела,
И будет этот взгляд и эта прелесть тела
К ней равнодушное потомство привлекать,
Уча его любить, страдать, прощать, молчать."
                                                январь 1885, Яков Полонский, "К портрету"


Красавица с годами всё печальней,
Хотя всё той же прелестью свежа,
И что сказать ей о дороге дальней,
О выдохе последнем рубежа,
Когда во взоре чудится разлука,
Не старость! - нет — разорванная нить,
Ни пенья птиц, ни голоса, ни звука,
Ни тяжести земной не сохранить,
Но пусть её дыханье мимолётно,
И краски очерствели на холсте -
В какую даль распахнуты
полотна,
Поющие осанну красоте!


20 апреля 2016 года, «На портрет Лопухиной»,
Илья Будницкий, budnitsky
I am

20 апреля. В играх апрельского света

Сквозь громаду свинцовую туч
Проскользнув на минуту одну
Ослепительный солнечный луч
В голубую проник глубину.

Заиграла морская волна,
И под этим случайным лучом
Жизнь воды пробудилась от сна
И забила горячим ключом.

Но громада свинцовая туч
Задавила собой небосвод,
И погас яркий солнечный луч
На лазурной поверхности вод.


1912 г. 20 апреля. Пятница. Москва. Николай Минаев
.

Как сон, летит дорога, и ребром
встает луна за горною вершиной.
С моею черной гоночной машиной
сравню - на волю вырвавшийся гром!

Все хочется, - пока под тем бугром
не стала плоть личинкою мушиной,-
слыхать, как прах под бешеною шиной
рыдающим исходит серебром...

Сжимая руль наклонный и упругий,
куда лечу? У альповой лачуги -
почудится отеческий очаг;

и в путь обратный,- вдавливая конус
подошвою и боковой рычаг
переставляя по дуге,- я тронусь.


<20 апреля 1924> Владимир Набоков, сонет "Автомобиль в горах"


Звезда затеплилась стыдливо,
Столпились тени у холма;
Стихает море; вдоль залива
Редеет пенная кайма.

Уже погасли пятна света
На гранях сумрачных вершин, –
И вот в селеньи с минарета
Запел протяжно муэдзин.


20 апреля 1898, Валерий Брюсов.
I am

20 апреля. По ходу весны

О, удались на век, тяжёлый дух сомненья,
О, не тревожь меня печалью старины,
Когда так пламенно природы обновленье
И так свежительно дыхание весны;
Когда так радостно над душными стенами,
Над снегом тающим, над пёстрою толпой
Сверкают небеса горячими лучами,
Пророчат ласточки свободу и покой;
Когда во мне самом, тоски моей сильнее,
Теснят её гурьбой весёлые мечты,
Когда я чувствую, дрожа и пламенея,
Присутствие во всём знакомой красоты;
Когда мои глаза, объятые дремотой,
Навстречу тянутся к мелькнувшему лучу...
Когда мне хочется прижать к груди кого - то,
Когда не знаю я, кого обнять хочу;
Когда весь этот мир любви и наслажденья
С природой заодно так молод и хорош...
О, удались навек, тяжёлый дух сомненья,
Печалью старою мне сердца не тревожь!


(20 апреля 1857) Алексей Апухтин, первое из цикла «Весенние песни».



Земля пробудилась от долгого сна,
Явилась предвестница лета,—
О, как хороша ты, младая весна,
Как сердце тобою согрето!

Люблю я простор этих ровных полей,
Люблю эти вешние воды.
Невольно в душе отразилась моей
Краса обновленной природы.
               
Но грустно и больно, что все, к чему мы
Привязаны сердцем так нежно,
Замрет под холодным дыханьем зимы
И вьюгой завеется снежной!
                    
20 апреля 1882, Афины, К.Р.



1
То не белая купавица
Расцвела над синью вод -
С Красной Горки раскрасавица
Ярью-зеленью идет.

Пава павой, поступь ходкая,
На ланитах - маков цвет,
На устах - улыбка кроткая,
Светел-радошен привет.

Красота голубоокая, -
Глубже моря ясный взгляд,
Шея - кипень, грудь высокая,
Руса косынька - до пят.

Летник - празелень, оборчатый -
Облегает стройный стан;
Голубой под ним, узорчатый
Аксамитный сарафан...

За повязку, зернью шитую,
Переброшена фата:
Ото взоров неукрытою
Расцветает красота...

Ни запястий, ни мониста нет,
Ожерелий и колец;
И без них-то взглянешь - выстынет
Сердце, выгорит вконец!

Следом всюду за девицею -
Ступит красная едва -
Первоцветом, медуницею
Запестреет мурава.

Где прошла краса - делянками
Цвет-подснежник зажелтел;
Стелет лес пред ней полянками
Ландыш, руту, чистотел...

В темном лесе, на леваде ли,
По садам ли - соловьи
Для нее одной наладили
Песни первые свои...

Чу, гремят: "Иди, желанная!
Будь приветлива-ясна!
Здравствуй, гостья богоданная!
Здравствуй, Красная Весна!.."

Collapse )

20 апреля 1895, "Красная весна", Аполлон Коринфский.
I am

20 апреля. Между крайностями-1

Если белый цвет и черный —
Два врага, как Да и Нет,—
С умиленностью притворной
Тянут жалобный дуэт,
Я в тоске недоумелой
Отвожу стыдливый взор:
Ханжеством прикрыв раздор,
Лгут и черный цвет, и белый.
Есть в их споре красота,
Коль один одолевает:
Уголь — за чертой черта —
На бумаге оживает;
Кость слоновую эбен
Сторожит, как евнух неги;
Храмовых в Тоскане стен
Мраморы, как зебра, пеги.
Есть в их ласках острота,
Если страсть их дико сводит
(Знак, что в дебрях знойных бродит
Смертоносная мечта);
И «младая Дездемона»
Близ «Арапа своего»
(Суд поэта самого)
Учит: нет любви закона.


20 апреля 1944 года, Вячеслав Иванов.


Взлетает кверху хлопнувшая пробка,
Струится тук шипучего вина;
Я не один, со мною эфиопка,
Она черна, но все же недурна.
Ее привез из знойного Судана
Гуляка-парень, пьяница-матрос,
И отдал мне по просьбе капитана
На сутки за коробку папирос.
Наивная бессмысленна улыбка,
Приподнята лоснящаяся бровь;
Но кровь бурлит и сердце бьется шибко,
Испытывая черную любовь.


1921. 20 апреля. Среда. Москва. Николай Минаев.


«Бойся, дочка, стрел Амура.
Эти стрелы жал больней.
Он увидит,— ходит дура,
Метит прямо в сердце ей.

Умных девушек не тронет,
Далеко их обойдет,
Только глупых в сети гонит
И к погибели влечет».

Лиза к матери прижалась,
Слезы в три ручья лия,
И, краснея, ей призналась:
«Мама, мама, дура я!

Утром в роще повстречала
Я крылатого стрелка
И в испуге побежала
От него, как лань легка.

Поздно он меня заметил,
И уж как он ни летел,
В сердце мне он не уметил
Ни одной из острых стрел.

И когда к моей ограде
Прибежала я, стеня,
Он махнул крылом в досаде
И умчался от меня.»


20 апреля 1921, Федор Сологуб.
I am

20 апреля. Между крайностями-2

Стремясь порядку научить людей,
Директор парка не щадил гвоздей,
Он прибивал к деревьям объявленья:
"Оберегайте лесонасажденья!",
"Не рвать цветов!", "Запрещено курить!",
"Не мять газонов!", "В парке не сорить!"

На всех стволах, куда ни кинешь взгляд,
Таблички аккуратные висят.
Взгляните на каштан или на бук вы, -
С каким искусством выведены буквы:
"Налево - душ!", "Направо - тир и клуб"...
Когда бы говорить умел ветвистый дуб,
Столетний дуб с табличкой "Детский сектор",
Он заявил бы: "Милый мой директор,
Порой друзья опасней, чем враги.
Ты от себя меня обереги!"
________________________________________

Мы с вами книги детские видали,
Пробитые насквозь гвоздем морали.
От этих дидактических гвоздей
Нередко сохнут книжки для детей...

Мораль нужна, но прибивать не надо
Ее гвоздем к живым деревьям сада,
К живым страницам детских повестей.
Мораль нужна. Но - никаких гвоздей!


«О гвоздях», Самуил Маршак,

впервые было опубликовано в журнале "Крокодил" (1952 год, № 11, 20 апреля) под названием "Никаких гвоздей", с эпиграфом, где говорится, что описанный в стихотворении случай происходил в г. Черновицы (УССР), затем было перепечатано в "Учительской газете", 1957, № 127, 24 октября; здесь дописаны две последние строфы.


Работая локтями, мы бежали,-
кого-то люди били на базаре.
Как можно было это просмотреть!
Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу,
зачерпывая валенками воду
и сопли забывали утереть.

И замерли. В сердчишках что-то сжалось,
когда мы увидали, как сужалось
кольцо тулупов, дох и капелюх,
как он стоял у овощного ряда,
вобравши в плечи голову от града
тычков, пинков, плевков и оплеух.

Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.
Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.
Кровь появилась. И пошло всерьез.
Все вздыбились. Все скопом завизжали,
обрушившись дрекольем и вожжами,
железными штырями от колес.

Зря он хрипел им: «Братцы, что вы, братцы...» -
толпа сполна хотела рассчитаться,
толпа глухою стала, разъярясь.
Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,
и нечто, с телом схожее, топтала
в снегу весеннем, превращенном в грязь.

Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.
Я видел, как сноровисто и точно
лежачему под самый-самый дых,
извожены в грязи, в навозной жиже,
всё добавляли чьи-то сапожищи,
с засаленными ушками на них.

Их обладатель - парень с честной мордой
и честностью своею страшно гордый -
все бил да приговаривал: «Шалишь!..."
Бил с правотой уверенной, весомой,
и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,
он крикнул мне: «Добавь и ты, малыш!"

Не помню, сколько их, галдевших, било.
Быть может, сто, быть может, больше было,
но я, мальчишка, плакал от стыда.
И если сотня, воя оголтело,
кого-то бьет,- пусть даже и за дело! -
сто первым я не буду никогда!


20 апреля 1963 года, "Картинка детства", Евгений Евтушенко.
I am

20 апреля. К воде и земле

Прошлогодний тлен. Как влажна земля.
Звезды ветрениц высыпались на луг.
И древесный рокот коростеля
в первый раз вдали раздается вдруг.

Древен путь твоих подземельных вен,
и багровой вербы красив изгиб
в синеве. И по речной канве
шьют теченьем вспененные пески.

Взмах весла в натянутой ткани вод:
разверзаешь полость – и знай, летишь…
В ивняках, в затонах, в корнях живет
голосов земли огневая тишь.


20 апреля 2016 года, "К воде",
rassvet45


Не тоскою городскою,
Не Тверскою воровскою -
Тишиною и покоем
Дышит небо над Окою.
Подмигнул далекий бакен.
Слышен сонный лай собаки.
Эхо между берегами
Разбегается кругами.

У реки сегодня течка.
Вот заветное местечко,
Где она волною чалой
Прижимается к причалу,
Подойдя волной седою,
Нежит берег с лебедою,
А волною вороною
Оббегает стороною.

Я, наверно, очень скоро,
Позабуду шумный город,
Навсегда закрою двери,
И покинув дымный берег,
Через омуты и травы
Уплыву на берег правый
Неземною тишиною
Под луною ледяною…


20 апреля 2008 года, «Под луною ледяною», Игорь Царев



Затворника речь, как птичий голос, доходчива,
Слышна, как пред службою звон, и к тому же она
Вольна, как центон восприемника Слова Отчего.
И мне между дел бытовых и всякого прочего
Затворника дачка за ближним забором видна.

Над ближним забором — верхушки тесного садика,
Чья первая зелень в сияющий купол срослась, —
Под ним распушилась верба в преддверии праздника,
У этой картинки нет неподвижного задника,
А только — кириллицы облачной беглая вязь.

Сквозь щели забора я вижу фигуру затворника —
Он худ и очкаст, и с граблями в гибкой руке,
Сегодня он накануне Страстного Вторника
Метёт прошлогодние листья по руслу дворика —
Но граблями жабу обходит, как рыбу веслом — в реке.

Две яблони, слива, три малые грядки клубничные,
Атлас молодого барвинка и первоцвета синель,
Летучие белки и мотыльки хаотичные,
Скворцы и синицы — друзья закадычные, —
Он с ними толкует о том, о чём забывает апрель, —

О слоге открытом внутри словаря не затёртого
Со вспышками сленга, о неразрывной судьбе
Росы и травы, поступка и слова, живого и мёртвого...
Ещё — и о тайной робости дерева гордого...
А жаба признательная жабёнка несёт на горбе.


20 апреля 2002, Переделкино, Инна Лиснянская, "Сосед (Олегу Чухонцеву)".
I am

Вспомним Павла Луспекаева


Сегодня исполняется 90 лет со дня рождения замечательного артиста – Павла Луспекаева, которого каждый россиянин знает в лице таможенника Верещагина из «Белого солнца пустыни». Родился будущий актер в селе Большие Салы Ростовской области в семье нахичеванского армянина Богдасара Гугасовича Луспикаяна и донской казачки Серафимы Авраамовны Ковалевой.
В 1943 году пятнадцатилетним подростком он ушёл добровольцем на фронт. Попал в один из партизанских отрядов, неоднократно участвовал в боевых операциях в составе партизанской разведгруппы. Во время одного из боёв Луспекаева тяжело ранило в руку разрывной пулей, раздробило локтевой сустав. Его отправили в саратовский военный госпиталь, где срочно начали готовить к ампутации руки. Усилием воли Луспекаев выплыл из беспамятства и не позволил хирургу дотронуться до своей руки, пока тот не поклялся попробовать обойтись без ампутации. В 26 лет у Луспекаева развился атеросклероз сосудов, нажитый после обморожения ног в одном из разведывательных рейдов, когда ему пришлось четыре часа неподвижно пролежать на снегу. Старая болезнь обострилась в 1962 году, были сделаны две операции: сначала на носоглотке, а затем ампутировали некоторые фаланги пальцев на ногах.
В 1966 году в самый разгар съёмок в фильме «Республика ШКИД» у Луспекаева вновь обострилась болезнь. Актёра снова положили в больницу. Врачи настаивали на ампутации обеих ног до колен. Однако это поставило бы крест на Луспекаеве как на актёре. Лишь когда стало ясно, что выхода нет, а промедление грозит гибелью, Луспекаев согласился на опасный компромисс: на ампутацию пальцев ног. После этого его стала невыносимо мучить фантомная боль. По рекомендации врачей он стал принимать сильнодействующий болеутоляющий наркотик — пантопон. Когда доза дошла до шестнадцати ампул в день, Луспекаев твёрдо решил, что от этой зависимости надо избавиться. Чтобы как-то отвлечь себя, Луспекаев попросил жену принести ему мешок подсолнечных семечек. Однако это помогло незначительно. Неделю актёр находился в полубессознательном состоянии, отказывался от пищи. Большую помощь Луспекаеву оказала министр культуры Екатерина Фурцева. Когда до неё дошли слухи о страдающем от болей актёре-самородке, который несмотря на это снимается в кино, министр распорядилась раздобыть для Луспекаева нужные лекарства за границей, а также протезы из Франции. В своём дневнике актёр тщательно записывал часы, а потом дни, прожитые без наркотиков. Когда наконец Луспекаев ощутил, что освободился от наркотической зависимости, первое за что он взялся, — начал рисовать себе эскизы протезов. Приняв в 1968 году предложение режиссера Владимира Мотыля сниматься в «Белом солнце пустыни», Луспекаев на корню отверг идею с костылями для своего героя. Он показал режиссёру чертёж металлических упоров, которые, будучи вделаны в сапоги, позволят ему передвигаться без палки. Во время съёмок фильма здоровье актера ухудшилось. Его жена носила с собой маленький складной стул, так как муж вынужден был отдыхать через каждые 20 шагов.
В 1970 году в период съемок в главной роли губернатора Вилли Старка художественного фильма «Вся королевская рать», после отснятия 30 процентов фильма, Луспекаев скончался от разрыва аорты в московской гостинице «Минск» не дожив три дня до своего 43-летия.

Олег Борисов, чья сценическая судьба пересекалась с Луспекаевым в киевском театре Леси Украинки и в БДТ у Товстоногова, вспоминает товарища в своих дневниках. Вот запись 1980 года, времени съёмок фильма «Рафферти»:
Рассказывал Миша Козаков, как Луспекаев репетировал одну сцену в фильме «Вся королевская рать». Как шептал про себя: «Я, Вилли Старк, буду губернатором!» Над ним смеялись, потому что его постоянно «подставляли», «закапывали» его же хозяева. Он выглядел ребенком — с такой-то фактурой! Его карьера не клеилась, он это понимал, но все равно упрямо поднимал голову: «Буду губернатором! Буду!» Распрямлялись его плечища, как костры загорались глаза, руки сковородничком, а ноги... не было ног, были культи! — поэтому руки становились и сковородничком, и ухватцем.
Как сыграть механизм, о котором просит Аранович, я знаю. Это вопрос техники. Перечитайте систему КС, ту ее часть, где говорится о приспособлениях «Надо уметь приспосабливаться к обстоятельствам, к времени, к каждому из людей в отдельности».
Приспособиться к шкуре американца, уверен, несложно. В тех сценах, в которых он успел сняться, Паша Луспекаев это сделал. Просто уже висел, как говорят шахматисты, «на флажке».

И еще одна запись из дневника Олега Борисова (8 января 1974 года) :
Стены помнят, как приходил Луспекаев. Могучий, сам как стена, его медвежьи ноги были уже подкошены болезнью. Несколько чашек кофе почти залпом. Спрашивает: «Знаешь, какую загадку задал Сфинкс царю Эдипу?» Я, конечно, не знаю, молчу. «Что утром на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?» Сам и отвечает: «Это — Луспекаев, понятно? Когда я был маленьким, то ходил на четвереньках. Как 'л ты. Когда молодым и здоровым — на двух. А грозит мне палка или костыль — это будет моя третья нога. Почему Сфинкс спросил об этом Эдипа, а не меня? Я тут недавно шел мимо них, мимо тех сфинксов, что у Адмиралтейства, а они как воды в рот набрали».

А вот большие по объему, но очень яркие воспоминания о Павле Луспекаеве от Татьяны Дорониной (примечаниедале в тексте "мы"- это Татьяна Доронина и Олег Басилашвили):
Collapse )