May 23rd, 2017

I am

23 мая. Песня дня

Стихи Юрий Визбор написал к к/ф Рижской киностудии "Морские ворота" (ой, и скучны-ый!), а к музыке еще свои старания приложили Виктор Берковский и Сергей Никитин.


Я когда-то состарюсь,
Память временем смоет,
Если будут подарки
Мне к тому рубежу,-
Не дарите мне берег,
Подарите мне море,
Я за это, ребята,
Вам спасибо скажу,

Поплыву я по морю,
Свою жизнь вспоминая,
Вспоминая свой город,
Где остались друзья,
Где все улицы в море,
Словно реки впадают,
И дома, как баркасы,
На приколе стоят.

Что же мне еще надо?
Да, пожалуй, и хватит,
Лишь бы старенький дизель
Безотказно служил,
Лишь бы руки устали
На полуночной вахте,
Чтоб почувствовать снова,
Что пока что ты жив.

Лишь бы я возвращался,
Знаменитый и старый,
Лишь бы доски причала,
Проходя, прогибал,
Лишь бы старый товарищ,
От работы усталый,
С молчаливой улыбкой
Руку мне пожимал.

Я когда-то состарюсь,
Память временем смоет,
Если будут подарки
Мне к тому рубежу,-
Не дарите мне берег,
Подарите мне море,
Я за это, ребята,
Вам спасибо скажу.


23 мая 1974, Юрий Визбор,
«Подарите мне море».


I am

23 мая. Сквозь призму вдохновенья

Пустое вы сердечным ты
Она, обмолвясь, заменила
И все счастливые мечты
В душе влюблённой возбудила.
Пред ней задумчиво стою,
Свести очей с неё нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю!


23 мая 1828 года, «Ты и вы», Александр Пушкин.


Риона шум и леса тень,
Плющ, виноград и цвет граната,
Прохладный ключ и знойный день,
И воздух, полный аромата,
Кругом лесистые холмы,
Хребты, покрытые снегами, -
Надолго ль встретилися мы?
Надолго ль я останусь с вами?

Или, как мимолетный сон,
Мелькнули вы передо мною -
И мне уже определен
Безвестный путь... или судьбою
Мне будет снова суждено
Сюда надолго возвратиться -
И тем, что временно дано,
Уже навеки насладиться?

И не того бы я хотел...
На лоне матери-природы
В труде разумном бы провел
Я увядающие годы,
И здесь иные семена,
Иные мысли б я посеял;
Тебя бы, дивная страна,
В уме и сердце я лелеял!

Когда же под безвестный кров
Взойдет земляк с страны родимой -
Его б в тени моих садов
Встречал я мыслию любимой;
Я б говорил: иди сюда -
Взгляни, как радостно слиянье
Природы дивной и труда
Без угнетенья и страданья!


Кутаис. Мая 23, 1850. «В Имеретии», Яков Полонский.



Поэзия везде. Вокруг, во всей природе,
Ее дыхание пойми и улови –
В житейских мелочах, как в таинстве любви,
В мерцаньи фонаря, как в солнечном восходе.

Пускай твоя душа хранит на все ответ,
Пусть отразит весь мир природы бесконечной;
Во всем всегда найдет блеск красоты предвечной
И через сумрак чувств прольет идеи свет.

Но пусть в твоей любви не будет поклоненья:
Природа для тебя – учитель, не кумир.
Твори – не подражай.
– Поэзия есть мир,
Но мир, преломленный сквозь призму вдохновенья.


23 мая 1892, «Поэзия», Валерий Брюсов.
I am

23 мая. Картины маслом и стихами,

причем, стихи сегодня - юбиляры!



Художник нам изобразил
Глубокий обморок сирени
И красок звучные ступени
На холст, как струпья, положил.

Он понял масла густоту -
Его запекшееся лето
Лиловым мозгом разогрето,
Расширенное в духоту.

А тень-то, тень всё лиловей,
Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет, -
Ты скажешь: повара на кухне
Готовят жирных голубей.

Угадывается качель,
Недомалеваны вуали,
И в этом солнечном развале
Уже хозяйничает шмель.


23 мая 1932, Осип Мандельштам, "Импрессионизм".




художник: Otto Scheuerer


Новое утро, как прежде, встречает прохладой.
Канула долгая, долгая, долгая ночь.
И петухи на дворе за высокой оградой
Распетушились во всю петушиную мочь.

Ходят хозяева с кормом и молятся исто
С постными лицами: «Дай нам, о Господи, днесь!»
И петухов, что поболе других голосисты,
Кормят с руки, раздувая их птичую спесь.

Мирные клуши на яйцах лениво кудахчут,
День или ночь – всё равно им во веки веков.
А петухи расходились, зовут, не иначе,
В крестный поход на наскучивших всем индюков.

Утки с тоской не глядят в посветлевшее небо –
В полдень не стоит куда-то лететь за моря.
Хватит на всех и тепла и мочёного хлеба.
День – навсегда, ведь не зря победила заря!

Гуси гогочут от счастья в кругу у колодца,
Даже запели бесхозные птицы грачи,
Лишь вороньё на кустах нипочём не уймётся –
Каркает, сволочь, о новой грядущей ночи!

Что ж, у природы законы вовек непреложны,
Должно природе катиться вперёд и вперёд.
Солнцу в зените застыть – ну никак не возможно.
Смолкнут молитвы, и скоро смеркаться начнёт.

Всех хворостиной загонят хозяева в птичник,
Двери поленом припрут в обеззвученной мгле.
Самым крикливым без лишнего шума привычно
Шеи свернут и ощиплют на рыжем столе.

Мирные клуши вздохнут о пропавших героях,
Крыльями нежно укроют пушистых птенцов,
Коим начертано новой рассветной порою
Закукарекать, забыв голосистых отцов.


23.05.1987. "День на птичьем дворе", Валерий Куранов,
kuranoff
I am

23 мая. Из дневника Олега Борисова

1977:

•23 мая
Молитва.
У меня ощущение, что еще в утробе матери я начал браниться. «Не хочу на эту землю, ну ее... вообще погоди рожать, мать», — кричал я ей из живота, лягаясь ногами. Она, говорит, что-то слышала, да ничего не поняла.
В это время гостил в Москве бельгийский принц Альберт. Все, как положено, с официальным визитом — красивый, некривоногий. Мать возьми да назови меня в его честь. (И чего ей взбрело...) Я потом долго искал его следы — побывал в Лондоне, постоял у Альберт-холла, в библиотеке отца книгу прочитал о каком-то Альберте фон Большадте, учителе Фомы Аквинского.
Но все окончательно перепуталось в тот день, когда родители забирали меня из роддома. Принесли домой — бац! а там девчонка! Как же так, мать точно знает, что родила парня! Подсунули! Она обратно в роддом, объясняет: так-то и так, мол, где же ваша пролетарская совесть, товарищи? Отдайте мне назад сына. Они: ничего не знаем, надо было раньше думать. Она объясняет по новой: у него на лбу такая зеленочка, но там же тоже не дураки сидят — у всех зеленочка! Она им метрики разные, бутылку принесла, кое-как упросила — отдали ей парня, но чтобы назад уже не приносила — не примут! Вот она до конца и не уверена: я это или не я. Развернула меня, плачет. Я ее успокаиваю: «Не горюй, мамка, как-нибудь проживем. Конечно, хотелось как лучше, но обмануть не вышло! Кому-то другому подфартило, может, та девчонка, которая вместо меня в пеленках лежала, уже в Бельгию умахнула. За принцем».
Все это приключилось в 29-м. На всем моем поколении эта печать: при родах перепутали! Но уж коль родились, выхода нет, надо жить... Тут как раз и всеобщая коллективизация подоспела. Бабуся корову с кем-то делит, отца директором назначают сельхозтехникума. Но для меня все их собрания — скучища, я скорей — на войну!
Скорешился с одним косоглазым. Договорились: сегодня он за казаков, я за красных. Принесли клятву на верность, потом поменялись: я за казаков, он за красных. Сидели в репейнике, перестреливались горохом. Подсмотрели за одним, что ходил по деревне с кружкой, проводили его до избы и решили «раскулачить». Вынесли самогонную машину через окно, пока его дома не было, но жидкость решили по дороге испробовать. Кончилось это худо — заснули прямо в овраге, а проснулись оттого, что хозяин машины колотил нас палкой. «Надо было уж и огурцы тащить! Ворье, молокососы!» — кричал он вслед. После этого мы уселись на поляне — как будто у нас военный совет. Надо было разработать план, как пробраться в пионерлагерь — к детишкам богатых родителей. На их вещи позарились. Выжидали момент, когда пионеры на Волгу убегут...
Тянули соломинку. Я вытащил длинную. Испугался, идти боюсь — дело рисковое. Тут косоглазый вынимает из портков аккуратно сложенную бумажку и шепчет: «На, прочти. Только никому не показывай! Строго секретно». Я читаю еще плохо, а тут слова вообще непонятные. У косоглазого лучше получается: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины... на, понял?» — «А что это?» — «Молитва Святому Духу называется. Если прочтешь семь раз, всякое дело получается. Я у мамы переписал. Тайком. Ты сам-то крещеный?» — «Откуда мне знать...» Так я впервые узнал про молитву. Прочел семь раз и отправился «на дело». Как ни странно, прошло успешно — косоглазому портки достались, себе взял рубашку и носил ее наизнанку, чтоб не опознал хозяин.
...В спектакле «Тихий Дон» самое трудное — это «наплывы*. Движение лемеха, стрекотание цикад — и начинаются воспоминания. Это киноприем. В кино снимают сегодня твою молодость, завтра — могут старость. В спектакле все перемешано, мгновенный наплыв — и ты признаешься в любви Аксинье, после чего свет меняется, цикады не верещат — и ты бьешь ее по лицу кнутом: «Гадина!» То же и в сцене с Петром, моим братом: разговор перед боем путается с воспоминаниями детства:
— На-кавот...
— Чегой-то?
— Молитву тебе списал... Ты возьми.
— Что, помогает?
— А ты не смейся, Григории.
— А я не смеюсь.
Так на репетициях «Тихого Дона» возникают «наплывы» в свое собственное детство. Вроде ничего уже не помню — ни как в роддоме перепутали, ни как молитву читал. Но вдруг от одного слова меня как обожгло. Как будто все вчера было.



1988 (съёмки фильма "Слуга"):

•23 мая
Копытца.
Хорошая была съемка у Абдрашитова. Снимали предпоследнюю сцену, как Вельзевул, то есть я, сделав все дела, улетает — естественно, внутренне. Абдрашитов попросил расплакаться, а у меня с утра не получалось. Потом уже включил все... и пошло. Тонкие у него вещи, очень приятно делать. Складывается неожиданный образ: белый дьявол, теоретик, даже идеалист. Вот и музыку любит, импровизирует за пианино, а футбольная команда пляшет «под его дудку». Мне показалось, тут перебор. Но Вадим настаивает: «Он ведь человек — Гудионов, и ничто человеческое... Только если приглядеться, вместо ног у него — копытца...»
А вечером пошел в театр вводить в «Серебряную свадьбу» Мирошниченко. Тоже бы надо поплакать... Заболела Лаврова, а до этого ушла из театра К. Васильева. Все идет к концу. Назавтра на 14.30 снова назначили Правление. Повестка дня: контрактная система. Они не понимают, что договор или контракт делается под репертуар, под определенные сценарии или пьесы. Значит, снова говорильня.
I am

23 мая. Из дневника Инны Лиснянской

23 мая 2007
...
Дни стоят чудесные, все бурно цветет. Участок уже принял совершенно летний вид, загустел цвет зелени. Солнце сияет. Хотя бы в нынешнем году лето было теплым. В городе, конечно, жарко. А я как жительница пригорода эгоистично мечтаю о тепле. За компьютером сидеть неохота. Лучше в саду сидеть и играть в реми, что я и делала вчера почти весь день. Играла с Фимой Бершиным. Кстати, ему не понравились мои стихи, опубликованные в «Дружбе народов». Почему — я не спрашивала. А то есть анекдот, как один трижды обращался к Господу, мол, ему плохо и почему Господь не помогает. Дважды не было ответа, а в третий раз послышался голос с неба: «Ну, не нравишься ты мне!» Тем более что Бершин честен и совершено прав. Я на днях перечитала все, что написала осенью и зимой. Увы — плохо. То есть не то чтобы провально, уж лучше б провально до самого дна, чем средний уровень то ли воды, то ли тины. Говорят, воробья на мякине не проведешь. Значит, я воробей, который себя не проведет на своей же мякине. С таким настроением и горьким пониманием еще долго во мне не возобладает графоман. Это к лучшему, хотя уж очень я люблю моменты, когда пишется. […] Печально это понимать, когда тебе 79 лет и уже ничего не изменишь. Поздно менять профессию. Теперь хочется только одному научиться: умирать с минимальными тяготами для окружающих. Хорошо бы сразу. Но такой милости у Господа я не заслужила ничем.
Моему Сёмочке повезло, умер мгновенно. Сейчас я занимаюсь его книгой для издательства «Время». Не знаю, понравилось бы это Сёме, но я после четырех лет ожидания поняла, что не оплатишь — не издадут. Внесла 3 тысячи долларов. Книга уже три года лежит сверстанной. Я договорилась, что в конце книги помещу не публиковавшееся при жизни. Там достаточно много стихов, все не поместятся. Но все и не нужно помещать, а только лучшее. Надо мне отобрать стихотворений 24. Обращусь за помощью к Полищуку. Я перестала доверять своему глазу, своему мнению. […] Пока, слава Богу, у меня нет никакого маразма, а лишь холодная трезвость старости.