June 12th, 2017

I am

12 июня. Птицы за окном

Тщетно сторою оконной
Ты ночлег мой занавесил,—
Новый день, румян и весел,
Заглянул в мой угол сонный.

Вижу утреннего блеска
Разгоревшиеся краски, —
И не спрячет солнца ласки
Никакая занавеска…

Угол мой для снов не тесен
(Если б даже снились боги…)
Чу! меня в свои чертоги
Кличет Муза птичьих песен.

Но, как раб иной привычки,
Жаждущий иного счастья,
Вряд ли я приму участье
В этой птичьей перекличке!..


12 июня 1890 года, д. Воробьевка.»В гостях у А.А. Фета», Яков Полонский.




С полуночи до утра,
С полуночным сном в разладе,
Слышу я в соседнем саде:
«Спать пора! Спать пора!»

С полуночи до утра
Это перепел крикливый
В барабан бьет на мотивы:
«Спать пора! Спать пора!»

«Нет!— я думаю.— Ура!
Время нам пришло проспаться,
А не то что окликаться:
«Спать пора! Спать пора!»

Нет, ты, пташечка-сестра,
Барабань себе, пожалуй,
Да словами-то не балуй:
«Спать пора! Спать пора!»

Глянь из клеточки с утра
Ты на божий мир в оконце
И не пой, коль встало солнце:
«Спать пора! Спать пора!»


12 июня 1861, «Спать пора», Лев Мей
I am

12 июня. Следы памяти-1

Эпиграфом к этому циклу постов пусть будет стихотворение Николая Гумилева, в датировке которого есть только год.

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.

Collapse )
I am

12 июня. Следы памяти. Из дневников

Он в четверг мне сделал предложенье,
В пятницу ответила я «да».
«Навсегда?» — спросил он. «Навсегда»,
И конечно отказала в воскресенье.

Но мои глаза вдруг стали больше,
Тоньше руки и румяней щёки,
Как у девушек весёлой, старой Польши,
Любящих обманы и намёки.


12 июня 1911 года, «Страница из Олиного дневника», Николай Гумилев.



Видно, было предназначено
Так, что снова довелось,
Пока сердце не растрачено,
Охмелеть от диких роз,
Охмелеть от свиста птичьего
Да от запаха сосны
Возле домика лесничего
Над излучиной Двины.


Хутор Адамόво под Краславой.
12 июня 1954, Наталья Крандиевская.
I am

12 июня. Следы памяти. Безжизненный город

На высоком перевале
В мусульманской стороне
Мы со смертью пировали —
Было страшно, как во сне.

Нам попался фаэтонщик,
Пропеченный, как изюм,
Словно дьявола погонщик,
Односложен и угрюм.

То гортанный крик араба,
То бессмысленное «цо», —
Словно розу или жабу,
Он берег свое лицо:

Под кожевенною маской
Скрыв ужасные черты,
Он куда-то гнал коляску
До последней хрипоты.

И пошли толчки, разгоны,
И не слезть было с горы —
Закружились фаэтоны,
Постоялые дворы...

Я очнулся: стой, приятель!
Я припомнил — черт возьми!
Это чумный председатель
Заблудился с лошадьми!

Он безносой канителью
Правит, душу веселя,
Чтоб вертелась каруселью
Кисло-сладкая земля...

Так, в Нагорном Карабахе,
В хищном городе Шуше
Я изведал эти страхи,
Соприродные душе.

Сорок тысяч мертвых окон
Там видны со всех сторон
И труда бездушный кокон
На горах похоронен.

И бесстыдно розовеют
Обнаженные дома,
А над ними неба мреет
Темно-синяя чума.


12 июня 1931, "Фаэтонщик", Осип Мандельштам.


Из воспоминаний Надежды Мандельштам:

«На рассвете мы выехали на автобусе из Гянджи в Шушу. Город начинался с бесконечного кладбища, потом крохотная базарная площадь, куда спускаются улицы разоренного города. Нам уже случалось видеть деревни, брошенные жителями, состоящие из нескольких полуразрушенных домов, но в этом городе, когда-то, очевидно, богатом и благоустроенном, картина катастрофы и резни была до ужаса наглядной. Мы прошлись по улицам, и всюду одно и то же: два ряда домов без крыш, без окон, без дверей. В вырезы окон видны пустые комнаты, изредка обрывки обоев, полуразрушенные печки, иногда остатки сломанной мебели. Дома из знаменитого розового туфа, двухэтажные. Все перегородки сломаны, и сквозь эти остовы всюду сквозит синее небо. Говорят, что после резни все колодцы были забиты трупами. Если кто и уцелел, то бежал из этого города смерти. На всех нагорных улицах мы не встретили ни одного человека. Лишь внизу — на базарной площади — копошилась кучка народу, но среди них ни одного армянина, только мусульмане. У О. М. создалось впечатление, будто мусульмане на рынке — это остатки тех убийц, которые с десяток лет назад разгромили город, только впрок им это не пошло: восточная нищета, чудовищные отрепья, гнойные болячки на лицах. Торговали горстями кукурузной муки, початками, лепешками… Мы не решились купить лепешек из этих рук, хотя есть нам хотелось… О. М. сказал, что в Шуше то же, что у нас, только здесь нагляднее и поэтому невозможно съесть ни куска хлеба… И воды не выпьешь из этих колодцев…

В городе не было не только гостиницы, но даже комнаты для приезжающих по имени «общо», где спят вместе мужчины и женщины. Автобус на Гянджу уходил наутро. Люди на базаре предлагали нам переночевать у них, но я боялась восточных болячек, а Мандельштам не мог отделаться от мысли, что перед ним погромщики и убийцы. Мы решили ехать в Степанакерт, областной город. Добраться туда можно было только на извозчике. Вот и попался нам безносый извозчик, единственный на стоянке, с кожаной нашлепкой, закрывавшей нос и часть лица. А дальше было все точно так, как в стихах: и мы не верили, что он нас действительно довезет до Степанакерта…»
I am

12 июня. Брюсов. Собрание дня

Четкие линии гор;
Бледно-неверное море…
Гаснет восторженный взор,
Тонет в бессильном просторе.

Создал я в тайных мечтах
Мир идеальной природы. –
Что перед ним этот прах;
Степи, и скалы, и воды!


12 июня 1896, Ореанда, Валерий Брюсов.


Светлым облаком плененные,
Долго мы смотрели вслед.
Полно, братья соблазненные!
Это только беглый свет.

Разве есть предел мечтателям?
Разве цель нам суждена?
Назовем того предателем,
Кто нам скажет – здесь она!

Разве редко в прошлом ставили
Мертвый идол Красоты?
Но одни лишь мы прославили
Бога жажды и мечты!

Подымайте, братья, посохи,
Дальше, дальше, как и шли!
Паруса развейте в воздухе,
Дерзко правьте корабли!

Жизнь не в счастьи, жизнь в искании,
Цель не здесь – вдали всегда.
Славьте, славьте неустаннее
Подвиг мысли и труда!


12 июня 1899, «Братьям соблазненным», Валерий Брюсов.


В ее глаза зеленые
Взглянул я в первый раз,
В ее глаза зеленые,
Когда наш свет погас.

Два спутника случайные,
В молчаньи, без огней,
Два спутника случайные,
Мы стали близки с ней.

Дрожал вагон размеренно,
Летел своим путем,
Дрожал вагон размеренно,
Качая нас вдвоем.

И было здесь влияние
Качания и тьмы,
И было здесь влияние,
В котором никли мы.

И чьи-то губы близились
Во тьме к другим губам,
И чьи-то губы близились…
Иль это снилось нам?

В ее глаза зеленые
Взглянул я в первый раз,
В ее глаза зеленые,
Когда в них свет погас.


12-13 июня 1904, 1905, «В вагоне», Валерий Брюсов.
I am

Расстановки Нелюбви


Посмотрели с Надей "Нелюбовь". Давно собирались, еще в первые дни проката, но тогда не сложилось. Пошли сегодня. Вообще-то я (один) собирался на проспект Сахарова, но когда позвали на Тверскую, уже не пошел никуда. Тут Надя и предложила: а пойдем в кино. Сходили. Не жалею об этом. Но фильм мне НЕ понравился. Не мое кино. Холодное, режиссерское (он верен себе), хотя и супер профессиональное особенно по части операторской работы. Диалоги о любви к новому избраннику и нелюбви к бывшему из уст главной героини - придуманные сценарные спичи. Весь фильм - ледяной кубик Рубика кадров, который тает на глазах, если проецировать их не только на холодный рассудок. Точно название - Нелюбовь. Режиссер главных героев не любит, не жалеет, не прощает (поэтому и обнажает) и шансов на спасение не видит, даже если спасатели будут такие высокоорганизованные, какие показаны в фильме. До сегодняшнего дня я видел три фильма Звягинцева: "Возвращение", "Изгнание" и "Елена". Мне было интересно. Но вот теперь, после "Нелюбви", не знаю, что меня может сподвигнуть посмотреть какую-нибудь новую его работу. Хотя, если Надя позовёт: - пойдем в кино! - шансы на это есть. Да, если вы думаете, что мнение по фильму у нас Надей одинаковое, то - вовсе нет. Надю фильм задел за живое:
сплошные расстановки!
- сказала она.