July 10th, 2017

I am

10 июля. Певцы любви-2

Как правая и левая рука -
Твоя душа моей душе близка.

Мы смежны, блаженно и тепло,
Как правое и левое крыло.

Но вихрь встаёт - и бездна пролегла
От правого - до левого крыла!


10 июля 1918, Марина Цветаева.


Блузку надела яркую, —
Зеленую, ядовитую, —
И, смеясь, взяла меня за руку,
Лететь желанье испытывая.
Мы долго бродили по городу —
Красочному старому,
Своей историей гордому, —
Самозабвенною парою.
«Взгляните, как смотрят прохожие:
Вероятно мы очень странные,» —
Сказала она, похожая
На лилию благоуханную.
И в глаза мои заглядывая,
Склонная к милым дурачествам,
Глазами ласкала, и радовала
Своим врожденным изяществом.
Задержались перед кафаною,
Зашли и присели к столику,
Заказали что-то пряное,
А смеха-то было сколько!
Терраса висела над речкою —
Над шустрою мелкой Милячкою.
Курила. Пускала колечки.
И пальцы в пепле испачканы.
Рассказывала мне о Генуе.
О дальнем гурзуфском промельке.
Восторженная, вдохновенная,
Мечтающая о своем томике.
«Но время уже адмиральское,
И — не будем ссориться с матерью…»
С покорностью встал вассальскою,
И вот — нам дорога скатертью…
Болтая о всякой всячине,
Несемся, спешим, торопимся.
И вдруг мы грозой захвачены
Такою, что вот утопимся!..
Влетели в подъезд. Гром. Молния.
Сквозняк — ведь окно распахнуто.
Притихла. Стоит безмолвная.
И здорово ж тарарахнуло!
Прикрыла глаза улыбчиво
И пальцами нежно хрустнула.
Вполголоса, переливчиво:
«Дотроньтесь, — и я почувствую».
Ну что же? И я дотронулся.
И нет в том беды, по-моему,
Что нам не осталось соуса,
Хотя он был дорогостоимый…


Замок Hrastovac, 10 июля 1933, «Прогулка», Игорь Северянин.
I am

10 июля. Строки военных лет

Четверка дружная ребят
Идет по мостовой.
О чем-то громко говорят
Они между собой.

- Мне шесть, седьмой!
- Мне семь, восьмой!
- Мне скоро будет пять.
- Пойдет девятый мне зимой,
Мне в школу поступать.

- Ушел сегодня мой отец.
- А мой ушел вчера.
- Мой брат и прежде был боец.
- Моя сестра - сестра!

- Сегодня дома из мужчин
Остался я один.
Работы столько у меня,
Что не хватает дня.

Я гвоздь прибил.
Песок носил.
Насыпал два мешка.
Расчистил двор
И всякий сор
Убрал я с чердака.

- На фабрику уходит мать,
А детям нужен глаз.
Я их учу маршировать,
Носить противогаз!

- Нельзя ребятам на войну,
Пока не подрастут.
Но защищать свою страну
Сумеем мы и тут!

Четверка дружная ребят
Идет по мостовой.
И слышу: громко говорят
Они между собой.


1941, Самуил Маршак.

Впервые стихи были опубликованы в газете "Пионерская правда" в № 81, 10 июля 1941 года. Дмитрий Кабалевский в 1941 году написал музыку на стихотворение.


Из дневника Веры Инбер:
1942:
10 июля. День моего рождения!.. Единственное мое личное горе за этот год — смерть Мишеньки. Если бы не это, я была бы совершенно счастлива самым высоким счастьем — своей работой, которая оказалась нужной во время войны Я могла бы сказать про себя словами одного партизана: «Живем хорошо. Эту оценку я дал в связи с тем, что жизнь хороша тогда, когда ее будни наполнены боевыми делами».
Но для меня писательские дела — это и есть мои боевые дела.
Ночью вылетаю в Москву, а оттуда в Чистополь, к Жанне.




Погибших за нашу отчизну героев
Венчает бессмертьем родная страна:
Пусть первыми в наших полках перед строем
Всегда называются их имена!

Герои бессмертны! Они - наше знамя.
Когда в небеса мы уходим на бой,
Их светлые тени летят вместе с нами,
Наш строй направляя в простор голубой.

Сражаясь за наше священное дело,
Мстя вражьей орде за сирот и за вдов,
Бесстрашные соколы гордо и смело
За Родину отдали чистую кровь.

На празднике мира - им первое место:
В грядущей победы торжественный миг
Мы скажем «Спасибо!» друзьям нашим честным
И вспомним высокие подвиги их.

Их имя заслышав, поднимутся люди
И головы склонятся, обнажены.
Над прахом героев, как памятник, будет
Расцвет победившей советской страны!..


10 июля 1943, «Венок бессмертия», Дмитрий Кедрин.
I am

10 июля. Матильда Олега Борисова

Рассказ-запись "Матильда" из дневника Олега Борисова от 10 июля 1976 года

Первый раз попробовали пробраться к нашему домику прошлой весной. Это ленинградский обком выделяет каждому немного земли за определенные заслуги. Дали ключи и адрес: Комарово, дача № 19, дальше спросите. (Это как раз на границе между Комарово и Репино.) Спросить было не у кого. По всем описаниям должна уже быть дача сказочницы Н.Н. Кошеверовой, за ней дача И.Е. Хейфица и до нас еще один перекресток. Но высокие сугробы преградили путь. Если бы знать, что снег в этих местах лежит так долго, взяли б лопату у дворников. Толкали машину и, измученные, вернулись в город.
Летом совсем другая картина. Наш домик, оказывается, самый последний в поселке — дальше лес, можно голыми пятками ходить по грибам. Кошеверова их определила как желтые лесные шампиньоны. Алла грибочки замариновала — будет на зиму.
С нами вся наша живность. Старуха сибирячка Машка. Сколько ей — в точности не определишь, но по человеческому исчислению — лет восемьдесят, не меньше. Так что Машкой ее называть негоже. Юра кличет ее Матильдой Феликсовной, а она ему — коготки!!
Когда-то PC, мой тесть, работал на территории Кремля в Дирекции фестивалей искусств. Родители Аллы переехали в Москву раньше нас. Мы собрались за ними, но Юрий Александрович Завадский в свой театр не взял. Поработал я у Равенских в Театре Пушкина полгода, поскитался и... убежал из Москвы к Товстоногову. Так мы разъехались. Стали ездить друг к другу в гости, а однажды Л.Г., моя теща, привезла нам кошку с тремя котятами.
Эта кошка нашлась самым необыкновенным образом. Р.С. оставлял свою «Волгу» на Манежной площади, на стоянке. Как-то он возвращался с работы, открыл дверцу — и в салон впрыгнула не то кошка, не то тигрица с потрясающими мохнатыми штанишками, потерлась об его щеку и уселась у заднего стекла. «Кисуха-несуха!» — поприветствовал ее Р.С. и увез домой, на Смоленский бульвар. (Животных он любил: до Машки у него была макака и лиса, несколько собак — особенно известен в Киеве был дог Томми, который знал два языка — немецкий и русский и снимался в «Зигмунде Колоссовском». Он охотно встречал гостей и снимал с них шляпы. Подходил сзади, опирался передними лапами о позвоночник гостя, тот падал в обморок от неожиданности, но, прежде чем тот упадет, Томми успевал шляпу стащить.) А вот теперь — Машка, голубая кровь! Покинула Кремль в знак протеста... Впрочем, у Латынских пожила недолго. У Аллиного брата здесь же, на Смоленском, родилась дочь — очаровательная Наташа, и ее родители порешили, что грудной ребенок несовместим с беременной кошкой.
Машка уже девять лет украшает нашу жизнь. Сопровождает, куда бы мы ни тронулись. На некоторых вещах оставлены неизгладимые, несмываемые отпечатки — например, на моем английском красном свитере. Вся синяя мягкая мебель на Кабинетной превратилась в букле, но она продолжает ее «месить». (Это самое точное определение кошачьих действий в момент экстаза заимствую у Хемингуэя.) Она не подпустит к себе, когда ее душеньке неугодно. Зато если у тебя выкроится часок отдохнуть перед спектаклем, она снизойдет и сама явится, «замесит» твой плед и уляжется на грудь. Я люблю поспать на спине, поэтому наши желания часто совпадают. Для меня это хороший признак — значит, спектакль вечером пройдет хорошо.
Ее штанишки приковывают внимание каждого, кто появляется у нас в доме (всех, кроме одной журналистки, — но это грустная тема). Все отмечают необыкновенный их начес. Каждое утро она придает им лоснящийся розоватый блеск, вылизывая их с необыкновенным усердием — установив одну лапу, как шлагбаум. Во всем — строгость. Когда пьет из миски молоко, усы и личико умудряется сохранить чистыми. И когда проходит мимо знатных гостей — поступь королевская.
Все было бы хорошо, если бы не характер. Частенько рвется на свободу, особенно по весне. За это получила прозвище Матильда. А когда дунула через открытое окно красного «Жигуленка» в особняк Кшесинской и мы вызывали ее оттуда битый час, то к Матильде добавилось отчество: Феликсовна (как у самой Кшесинской).
Теперь здесь, в Комарово, у нее свободы — хоть отбавляй. Ванечка от хозяина не отойдет — свою свободу он приобрел раньше и за другую цену, — а вот М.Ф. дня на три может уйти в загул.
Не могу сказать, что такое же ощущение свободы дано мне. Мешает отсутствие забора. (Забор для советского человека — неотъемлемая часть его душевного комфорта.) Домик финский, чуждый, двое соседей, одна на всех кухня. Алена повесила занавесочки, но это от любопытных глаз не спасает. И все не твое — государственное, — это главное неудобство. Возьмут да отымут. А я хочу, чтобы в стропилах гулял ветер, чтобы рядом с домом большое гумно и можно было — как когда-то в детстве — в нем «отсидеться». Погреб для картошки, банька с веничком... И чтоб забор — не редкий, не плетеный, не как тын, а высоченный, без единой щели, с колючей проволокой. Когда это будет...
Машки уже несколько дней нет. Надо скоро уезжать в Киев, волнуется Алла.
Наконец приходит наша старушка — еле живая. Волочит лапы из последних сил. Алла ее уложила, начала отхаживать. Не ест.
Повезли в город — ей требуются уколы. Врач говорит, что, скорее всего, съела отравленную мышь. Моча черная. Ванечка лижет ей ушки.
Алла уходит в аптеку, чтобы купить лекарств. А она умирает, не дождавшись ее. У меня на руках.
Мы положили ее в коробку из-под итальянской обуви, отвезли в Комарово и недалеко от дачи, в лесу закопали. Сверху положили камешек Может, в том мире, где другое летосчисление, она не будет на нас в обиде.
Собираем с ковра то, что осталось от ее штанишек.
Вчера, когда собирались с Ванечкой на прогулку, сказали ему: «Пойдем проведаем нашу Машку, нашу Матильдочку...» И он побежал к ее могилке.

Collapse )
I am

10 июля. Шостакович и гланды

В дневниковой записи от 10 июля 1953 года Евгений Шварц вспоминал:

Шостакович рассказывал об операции удаления гланд, которую ему сделали в Москве прошлым летом. «Это одно из самых позорных воспоминаний моей жизни. Когда я пришел в операционную комнату, то мной овладела первая пагубная мысль. Профессор имеет отличную репутацию. Но Бетховен имел еще лучшую. Тем не менее в его обширном музыкальном наследии можно отыскать два-три неудачных опуса. Что, если моя операция окажется неудачным опусом профессора? Это вполне допустимо и совершенно естественно и даже не отразится в дальнейшем на отличной профессорской [репутации]. Этот ничтожный процент неудач для него может оказаться весьма значительным лично для меня. Тут я увидел, что вся операционная затемнена, как во время войны. Только над столом висит как бы электрическая пушка, которая должна освещать мои гланды. И вторая пагубная мысль овладела мной: а что, если произойдет короткое замыкание как раз посреди операции? И тут я закрыл рот и отказывался открыть его, несмотря на уговоры всего персонала от профессора до медицинских сестер и санитарок. В конце концов все же им удалось усовестить меня. Не верьте, если вам будут говорить, что эта операция коротка и безболезненна. Она длится бесконечно. А боль настолько сильная, что я далеко отбросил в один из тяжелых моментов профессора ударом правой ноги».