August 23rd, 2017

I am

23 августа. Гражданин и поэт

Мой предок* - муж небезызвестный, 
Единоборец Мономах - 
Завет сынам оставил честный: 
Жить правдой, помня божий страх. 

Его потомок** в службу немцев 
Хоть и бежал от злой Литвы, 
Не ужился у иноземцев 
И отдался в покров Москвы. 

С тех пор мы немцев невзлюбили, 
С тех пор взлюбили мы Москву, 
Святую Русь и правду чтили, 
Стояли царства за главу! 

Мой пращур*** в бунт второй стрелецкий, 
Когда Пётр маленький ушёл, 
Свой полк с отвагой молодецкой 
Под стены Троицы привёл. 

Зато землёй и деревнями 
Нас Пётр великий подарил, 
Но между новыми князьями 
Титул наш старый позабыл! 

Но дух отважный Мономаха 
С княжою шапкой не пропал: 
За правду мы стоим без страха, 
И каждый предка оправдал. 

Мой дед - сызранский городничий, 
Прямой Катон в глуши своей - 
Был чужд и славы, и отличий, 
Но правдой был - гроза судей! 

Отец мой**** - он в руках со шпагой, 
Собрав отважнейших в рядах, 
Зажжённый мост прошёл с отвагой 
Противу шведов на штыках! 

Мой дядя***** - верный страж закона, 
Прямой министр, прямой поэт - 
Высок и прям стоял у трона, 
Шёл смело в царский кабинет! 

А я, безвестный стихотворец, 
Не князь, а просто дворянин, 
В Сенате был единоборец - 
За правду шёл на всех один!


* Мой предок - Владимир Мономах (1053-1125) - великий князь киевский; прозвание "Мономах" унаследовал от матери - дочери византийского императора Константина Мономаха; боролся за единство Руси против феодальных междуусобиц.
** Его потомок - Александр Нетша (ХIV в.) - смоленский князь, при захвате Смоленских земель Литвой ушёл в Германию, затем вернулся в Россию и вступил в службу "под руку" князя Московского Ивана Калиты.
**8 Мой пращур - Дмитриев С.К. (XVII - начало XVIII вв.) - стрелецкий полковник, во время заговора царевны Софьи 1681 года встал на сторону царевичей Петра и Ивана, скрывавшихся в подмосковном Троице-Сергиевском монастыре.
**** Отец мой - Дмитриев А.И. (ум. 1798) - офицер Семёновского полка, участник русско-шведской войны 1788-1790 годов.
***** Мой дядя - Дмитриев И.И. (1760-1837), поэт.


23 августа 1849, «Мономахи», Михаил Дмитриев.



      Я не поэт, а гражданин!

Сатиры смелый бич, заброшенный давно,
Валявшийся в пыли, я снова поднимаю:
Поэт я или нет - мне, право, все равно,
Но язвы наших дней я сердцем понимаю.
Я сам на сердце их немало износил,
Я сам их жертвою и мучеником был.
Я взрос в сомнениях, в мятежных думах века,
И современного я знаю человека:
Как ни вертися он и как ни уходи,
Его уловкам я лукавым не поверю,
Но, обратясь в себя, их свешу и измерю
Всем тем, что в собственной творилося груди.
И, зная наизусть его места больные,
Я буду бить по ним с уверенностью злой
И нагло хохотать, когда передо мной
Драпироваться он в страдания святые,
В права проклятия, в идеи наконец,
Скрывая гордо боль, задумает, подлец...


23 августа 1855, Москва. Аполлон Григорьев ,«Отрывок из неконченного собрания сатир»
I am

23 августа. Николай Минаев

Томительные дни сомнения и лени…
От жуткой пустоты душа изнемогла…
Перед грядущей тьмой клоню в тоске колени
В уединении домашнего угла.

А осень шелестит шелками покрывала,
Шуршит валежником по травам шлейф влача;
Тупая боль души еще не миновала
И сердце ночи ждет как смертник палача.

И хочется вослед за стаею утиной
Покинуть берега для глуби мутных вод;
Бестрепетен покой под выцветшею тиной
И сладок поцелуй забвения… И вот

Не верю, не ищу, не знаю даже надо ль
Надеждою встречать улыбку поутру,
Когда моя душа как лиственная падаль
Мятется, трепеща, на жизненном ветру.


<23 августа 1920 г. Понедельник. Москва> Николай Минаев.
I am

23 августа. 20-й век, 30-тые годы

Это рушится песен лава,
как вода, горяча, жива:
наша молодость,
наша слава,
все наречия и слова.

Collapse )
I am

23 августа. 20-й век, 40-вые годы

Розовые свечи на каштанах,
Розовые мальвы на баштанах,
Вечера, наполненные светом
Наших встреч, тревожных и нежданных...

Может, это снова мне приснится:
Звёздный свет, упавший на ресницы,
Холодок зубов и отзыв стоном
Трепетного горла певчей птицы.

И, повитый хмелем ночи чёрной,
Выгиб тела, лёгкий и покорный,
И в зрачках расширенных мерцанье
Жадности, угрюмой и упорной...

Соловьиный месяц, как он долог!
Промелькнули годы, словно сполох,
Но дыханье юности влюблённой
До сих пор осталось в майских долах,

И всю ночь брожу я по левадам,
Будто где-то здесь, за лунным садом,
Сам себя увижу, как бывало,
Мальчиком – в цветах – с тобою рядом.


23 августа 1940, Павел Шубин (1914-1950)


Collapse )
I am

23 августа. 1968-го года

Танки идут по Праге
в затканой крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая не газета.

Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!
Боже - какое паденье!
Танки по Ян Гусу.
Пушкину и Петефи.

Страх - это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы - это помесь Ноздрева
и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.
Чудищем едет брюхастым
в танках-футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь, наивный Манилов,
хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,
по тем, что еще не родились.
Четки чиновничьих скрепок
в гусеницы превратились.

Разве я враг России?
Разве я не счастливым
в танки другие, родные,
тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это - родные танки?

Прежде, чем я подохну,
как - мне не важно - прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной - без рыданий -
просто напишут, по правде:
"Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге".


23 августа 1968, Евгений Евтушенко.
I am

23 августа. В день рождения Александра Грина

предлагаю прочитать его рассказ "Струя (сказка о слепой рыбе)", написанный 1917 году.
I
В одном из подземных озер Западной Америки жили слепые рыбы. Они родились и выросли во мраке, так же, как отцы и матери их, как все их предки, кроме родоначальников этой породы. Когда-то, во времена седой рыбьей старины, несколько молодых, прытких рыб, шмыгая по Теллурийскому водопаду, оборвались и, чудом оставшись живы, попали сквозь глубокую трещину в подземный ручей. Ручей этот привел ошарашенных рыб к тому самому подземному озеру, с которого мы начинаем рассказ.
Рыбы живут долго. Через тридцать, сорок, а может быть, и сто сорок лет, — как можем мы знать это наверное? — невольные отшельницы совершенно ослепли. Ни малейшей искры света не проникало в глубину их черной воды, лишенной волны и ветра, течений и подводных растений. Глаза рыб разучились видеть. Они подернулись навсегда глухой белой пленкой; исчезло наконец и воспоминание о свете.
Когда-то, очень давно, в мрачные пещеры подземного озера спустилась компания натуралистов, исследователей горных пород, — и фотограф, снимая внутренность подземных пространств, зажег магний. Как молния белый свет ударил по засверкавшей воде, облил волнами искр сталактитовые колонны, обнажив даже выступы подводных камней, но старички равнодушно пошевеливали хвостом, по-прежнему ничего не видя; вода была для них такой же черной, как в первый день достопамятного путешествия сквозь роковую подводную трещину.
От этих злосчастных рыб пошли новые поколения. Они были не только слепы, но и не подозревали, что такое свет, лучи, краски, блеск воды. Старики, в минуты душевной слабости, любили вспоминать обо всем этом, но сами, как сказано, будучи бессильными мысленно представить свет, на все вопросы детей, внуков и правнуков могли лишь упорно шамкать: «Говорят вам, что от света светло».
Самой молодой, самой любопытной и нервной в подземной компании была рыбка Струя. Ее прозвали так другие рыбы за быстроту и резвость ее подводного хода.
Жизнь казалась ей ужасным сном. Глубокая тишина стояла в пещере и озере. Изредка лишь раскрошившийся от сырости камень падал, возбуждая гулкое эхо, в неподвижную воду, заставляя ее вздрагивать. Вечная тьма висела проклятьем над душой Струи. Она, правда, не имела ни малейшего понятия о свете, но думала, что должно же быть в мире нечто более радостное, чем черное большое «туда-сюда», в котором слышатся голоса рыб и чувствуется их то близкое, то далекое присутствие. Часто Струей овладевала тоска, тогда она бесцельно и долго путешествовала из пещеры в пещеру.
Другие рыбы относились к Струе, как к существу безнадежно безумному. Они обыкновенно стояли кучей, обсуждая семейные дела, заводя никчемные споры, или спали до одурения.

Collapse )