September 11th, 2017

I am

11 сентября. Стихи-юбиляры

Ночь уносит голос страстный,
Близок день труда...
О, не медли, друг прекрасный,
О, приди сюда!

Здесь свежо росы дыханье,
Звучен плеск ручья,
Здесь так полны обаянья
Песни соловья!

И так внятны в этом пеньи,
В этот час любви,
Все рыданья, все мученья,
Все мольбы мои!


11 сентября 1857, «Серенада Шуберта», Алексей Апухтин.




Подслушанные вздохи о детстве,
когда трава была зеленее,
солнце казалось ярче
сквозь тюлевый полог кровати
и когда, просыпаясь,
слышал ласковый голос
ворчливой няни;
когда в дождливые праздники
вместо Летнего сада
водили смотреть в галереи
сраженья, сельские пейзажи и семейные портреты;
когда летом уезжали в деревни,
где круглолицые девушки
работали на полях, на гумне, в амбарах
и качались на качелях
с простою и милой грацией,
когда комнаты были тихи,
мирны,
уютны,
одинокие читальщики
сидели спиною к окнам
в серые, зимние дни,
а собака сторожила напротив,
смотря умильно,
как те, мечтая,
откладывали недочитанной книгу;
семейные собранья
офицеров, дам и господ,
лицеистов в коротких куртках
и мальчиков в длинных рубашках,
когда сидели на твердых диванах,
а самовар пел на другом столе;
луч солнца из соседней комнаты
сквозь дверь на вощеном полу;
милые, рощи, поля, дома,
милые, знакомые, ушедшие лица —
очарование прошлых вещей, —
вы — дороги,
как подслушанные вздохи о детстве,
когда трава была зеленее,
солнце казалось ярче
сквозь тюлевый полог кровати.


11 сентября 1907, Михаил Кузмин
I am

11 сентября. В Финляндии

Мы в лодке вдвоем, и ласкает волна
Нас робким и зыбким качаньем.
И в небе и в нас без конца тишина,
Нас вечер встречает молчаньем.

И сердце не верит в стране тишины,
Что здесь, над чертогами Ато,
Звенели мечи, и вожди старины
За сампо рубились когда-то.

И сердце не верит, дыша тишиной,
Ласкательным миром Суоми,
Что билось недавно враждой роковой
И жалось в предсмертной истоме.


11 сентября 1905, Rauha. Валерий Брюсов, из цикла «На Сайме».




К вечеру море шумней и мутней,
Парус и дальше и дымней,
Няньки по дачам разносят детей,
Ветер с Финляндии, зимний.

К морю иду - все песок да кусты,
Сосенник сине-зеленый,
С елок холодных срываю кресты,
Иглы из хвои вощеной.

Вот и скамья, и соломенный зонт,
Дальше обрыв - и туманный,
Мглисто-багровый морской горизонт,
Запад зловещий и странный.

А над обрывом все тот же гамак
С томной, капризной девицей,
Стул полотняный и с книжкой чудак,
Гнутый, в пенсне, бледнолицый.

Дремлет, качается в сетке она,
Он ей читает Бальмонта...
Запад темнеет и свищет сосна,
Тучи плывут с горизонта...


11.IX.1915, Иван Бунин.
I am

11 сентября. Красные взмахи

По всей Вселенной Красный Взмах
Рассеял сети дряблой Хмури.
Но и в Долинах и в Горах
Еще звучат напевы Бури.
Умолкнет гневный Ураган,
И - из-за Туч, как сквозь оконце,-
На возрожденный Океан
Свои лучи уронит Солнце.


11 сентября 1920, «Красный Взмах», Николай Власов-Окский.





Вихри войны, кони гибели, не успокоены,
Роя просторы, опоры былого крушат;
В городе черны разломанных окон пробоины,
Громко развалины вопят о днях баррикад.

Ропотом моря вся жизнь вдохновенно взволнована,
Взносит свой гребень встающая к звездам волна:
В шторме, растущем безмерно, стихия раскована,
Даль заполняет потоком победным она.

В грозных разгромах, в гудящей над миром мятежное,
В празднике бури, в неистовстве молний, в громах,
Что же мы двое, с мечтой о целительной нежности,
С трепетной песней о счастьи немом на устах?

Легкие листики, взвеяны в сумрачной бурности,
Будем раздавлены, смяты, растоптаны мы
Шагом народов к великой, к всеобщей лазурности,
Ляжем, разъяты, – обломки рассеянной тьмы?

Нет, в нашей страсти все тот же порыв напряженности,
Отзвук циклона, влекущего мир на свой суд!
Сладко нам реять над алым провалом бездонности,
Сладко под гулы и взрывы свой строить уют.

С вами, кто рушат и зиждут, не тайные нити ли
Вяжут нас, дерзких, в пожаре поющих любовь?
В жизни, идущей на смену векам, мы строители
Вечного храма надежд, восстающего вновь!


11 сентября 1920, «Под гулы и взрывы», Валерий Брюсов.



Кудрявый дым овина
И золото снопов.
Метелицей мякина
Пылит из-под цепов.

И стар и мал проворно
Доят ржаную плоть,
Чтоб собранные зерна
В муку перемолоть.

Обсосаны, обмяты
Снопы. И над гумном
Забрызгала лопата
Сверкающим зерном.

А легкая мякина
Летит по ветру вскачь
За прясло, где рябина
Развесила кумач.


11 сентября 1924, Москва, «На гумне», Николай Власов-Окский.
I am

11 сентября. Двадцатый век, вторая половина

БАЛЛАДА О СТЕРВЕ

Она была первой — первой — первой
Кралей в Архангельских кабаках.
Она была стервой — стервой — стервой
С лаком серебрянным на коготках.
О чём она думала, дура — дура.
Кто был действительно ею любим…
Туфли из Гавра, бюстгалтер из Дувра
И комбинация с Филлипин.

Когда она павой — павой — павой
С рыжим норвежцем шла в ресторан,
Муж её падал — падал — падал
На вертолёте своём в океан…
Что ж ты молчишь? Ты пой, улыбайся…
…Видится ночью тебе, как плывёт
Мраморный айсберг — айсберг — айсберг,
А внутри айсберга тот вертолёт.

Что ж ты не ищешь разгула — разгула,
Что ж ты обводишь взглядом чужим
Туфли из Гавра, бюстгалтер из Дувра
И комбинацию с Филлипин.
Что ж ты от срама — от срама — от срама
Прячешься в комнате мрачной своей.
Вот вспоминаешь про маму — про маму,
Вот вспоминаешь вообще про людей.

Дурой идёшь, плачешь — плачешь.
Что-то кому-то идёшь покупать.
Тихая нянчишь — нянчишь — нянчишь.
Чьих-то детей ты нянчишь опять.
Что ж ты себя укоряешь нещадно?
Видно и вправду господь для людей
Создал несчастья — несчастья — несчастья,
Чтоб они стали лучше, добрей…

Она была первой — первой — первой
Кралей в Архангельских кабаках.
Она была стервой — стервой — стервой
С лаком серебрянным на коготках…


11 - 23 сентября 1964 года, Гагра - Коктебель, «Баллада о стерве», Евгений Евтушенко.



Вот еще хочу поделиться найденной в сети попыткой спеть эти стихи:
I am

11 сентября. Двадцатый век, вторая половина. Ушедшему

Помню, помню, помню я вас –
Лепестки ваших песен тают, –
И на западе луч погас,
И венки у воды слетают.
На востоке забрезжит свет,
Станет оку опять просторней,
А ушедшего – больше нет,
Оттого и глядит покорней.
Будет сердце еще больней
Задыхаться в словах минувших,
На пороге грядущих дней
Поминая давно уснувших.
Целовали вы дев следы,
Обнимали деревья летом –
Но всегда шепоток беды
И для вас не бывал секретом.
Постигали вы страшный смысл,
Некий корень искали тайный,
Оказавшись рабами числ,
Господами тоски бескрайней.
И настиг вас не меч, не луч –
А игла уколола злая,
Чтобы вздох был последний жгуч
И терзались, причин не зная.
Что же делать и как нам быть?
Снисхожденье – неволя Рока, -
То ли запад протянет нить,
То ль окликнут еще с востока.
И стоим посреди страстей,
Чтобы, дар восприяв общенья,
Провожать не спешить гостей
И любви осознать значенье.


11 сентября 1979 года, «Ушедшим друзьям», Владимир Алейников.




Маленький мальчик, сосущий сосульку,
где твое детство, куда подевалось?
Выцвело время, истерлись рисунки,
камнем заложены очи подвалов.

Вот ты стоишь посреди переулка,
вынут из дома, обложен домами.
Память хрустит, как французская булка,
помнишь – тебе ее с маслом давали?

Помнишь, как бабушка делала тейглах,
как ты слипался от сладкого счастья?
Темные воды в тесных потернах
плещутся. Нам не дано возвращаться,

нам не дано субмариною ржавой
всплыть, продувая сипящие бронхи,
в бухте потерянной древней державы,
в шхерах утраченной бывшей эпохи.

Как она пела победно и хрипло
в недрах картонных черной тарелки,
как она пахла жареной рыбой,
кошками, половиками, побелкой,

как по булыжникам, криво и косо,
как по кривым тротуарным асфальтам
поодиночке скакали колеса
и высекали искру самокаты.

Было ли это? А было – куда же
все это кануло? В Лету? В Неглинку?
Или та вечность ушла на продажу
из-под полы у Центрального рынка?

Вот я стою посреди переулка,
как Гулливер над страной лилипутов,
и отдается горько и гулко:
– Не было детства. Ты все перепутал.

Был только сон, кисло-сладкий, как соус,
да и его ты, проснувшись, не вспомнил!..
Нет! Это было, но скорчилось, ссохлось,
и во дворе – только мертвые корни,

и наклонясь, чтобы глянуть в окошко –
то, на втором этаже, как и прежде –
вижу, как маленький мальчик сторожко
прянул назад... Позабудь о надежде:

мальчик другой, и окошко другое,
станешь стучаться – тебе не откроют.
Вот и замри, потянувшись рукою,
и не срамись запоздалой игрою.

Маленький мальчик, зародыш утраты,
вся эта жизнь опустилась, как Китеж,
и не сулит даже малой отрады
прошлого глухо застегнутый китель.

Только порой из-под темной водицы
колокол глухо ударит под сердце.
Голуби детства, серые птицы,
все норовят на окошко усесться.

Все заросло заскорузлою коркой,
только тревожит бессонною ночью,
только колёса в тупик да под горку
катятся криво поодиночке.


11.09.1986, Уютное. Владимир Строчков strochkov, «Колёса»
.
I am

11 сентября. В дожде и на солнце

Обо всём забывшие совсем,
О дожде мы больше не тоскуем –
Он и сам смущается затем,
Что простор даёт излишний струям.
Что свободен выбор у него
И довольно времени в запасе.
А еще – не надо ничего,
Что любой прощается прикрасе.
Хризантемы дымкой заволок,
Чтобы флоксы пахли посильнее,
Завязал на память узелок, –
Значит, утро стало мудренее.
И не стал мгновенья ворошить –
Их-то в жизни как песку морского, –
И, глаза успев запорошить,
Ты и сам в опале у мирского.
Почему, черту переступив,
Открывая запертые двери,
Лишь в дожде я чувствую мотив
Колокольцем дрогнувшей потери?
Звук-отшельник в раковине дня,
Точно семя в яблоке осеннем,
Отзовется в сердце у меня –
И ему обязан я спасеньем.


11 сентября 1979 года, «Лишь в дожде», Владимир Алейников.




Потеплело так быстро вокруг –
Видно солнце и нас не забыло,
А дождю возражать недосуг –
Разве утра ему не хватило?
Воробьям надоело молчать –
Уж они-то гурьбой наверстают
Всё, что щебет позволит начать –
Так за песней и век скоротают.
За холмом, как тяжелый больной,
Хрипнет гул, задавая вопросы, -
И на запах призывно-хмельной
К винограду слетаются осы.
Гонит в небе размытую хмарь
Ветерок, поправляя прическу,
Чтобы франтом явиться, как в старь,
А исчезнуть - так вовсе без лоску.
Не на шутку меня разморит
Над навесом с травой чередою,
Если полдень в костре не горит,
Дождевой окропленный водою,
Если вкус изабеллы во рту,
Как эфир, одурманит на время,
Что завидеть стрижей на лету
В неразгаданной их теореме.


11 сентября 1979 года, «На солнце», Владимир Алейников.
I am

11 сентября. Двадцатый век, вторая половина-3

"Советская культура", была такая газета, 11 сентября 1981 года разместила на своих страницах два стихотворения Андрея Вознесенского:

Выставка «Москва — Париж»

Москва минус Париж? Пойдите отнимите!
Париж минус Москва?
Пикассо с Родченкой курил на динамите.
И от Москвы в Москве кружится голова.

Как я люблю Москву Лентулова пернатого!
Трепещет, как крыло, из перышков мазка.
Восьмидесятые минус двадцатые?
Москва минус Москва?

Не вычесть из тебя, Москва, болотным кваканьем
года твоих голгоф, прозрений, голодух.
Над любопытными дохнул великий вакуум
и коммунальных аввакумов дух.

За этот дух расплачиваясь шкурой,
интеллигент из благостных крестьян
западноевропейскую культуру
брал на лету, как голую Дункан.

В истории нельзя забыть ни доли сотой.
Комбинезончик твой — осиная модель.
Настояны судьбой филоновские соты.
Как Хлебников помолодел!

Спасибо. Не прощаюсь. Пожелаю
занять места на выставках, в музеях и мозгах.
В Коровине, московском парижанине,
импрессионизирует Москва!..

Кому-то это минус или примесь.
Подброшен как мишень бубновый черный туз.
Фломастером вооружусь.
Я на афише переправлю минус
на плюс.


1981, Андрей Вознесенский, «Выставка “Москва – Париж”».



Мехико-сити

Мехико — сито.
Как будто клубники корыто
мелкою сеткой от мух и туристов покрыто.
В сетке москитной
весь город от смога. Ей-богу,
несколько стыдно
за грязную нашу эпоху.
Но как красивы огней алфавиты!
Что ты просеешь,
Мехико — сито?
Из-под вуали спой, Карменсита:
«Губы насытились — сердце не сыто».

Малая Нерль проступает из хмари —
творог небесный, откинутый марлей.

Или Блаженный, снежком заносимый,
виснет авоською с апельсинами?

Что меня носит по свету транзитом?
Тело намаялось, сердце не сыто.
Бегство от быта — смешная защита,
всё ненасытней растут аппетиты.
Любим сквозь сито, поем через сито.
Сыты по горло — сердце не сыто.
Небо не сыто. Окошки открою —
ты прилетаешь по воздуху кролем.

Как ты нашла меня здесь, полуночница?
Как ты волнуешься, часто дыша,
розовой молнией позвоночника
туго затянутая душа!


<1981>, «Мехико-сити», Андрей Вознесенский.