September 12th, 2017

I am

12 сентября. Разные музы

С первой искрою сознанья
Поэтической мечты
Я живу в цепях влиянья
Двух наперсниц красоты.
Я покорен их веленью;
На призывный голос их
Верным эхом в то ж мгновенье
Откликается мой стих.
Без него ж, как в сени гроба,
Сердце дремлет в тишине...
Но не вместе, а особо
Мне являются оне.
Власть равна их надо мною,
И задолго наперед
Я предчувствую душою
Их властительный приход.

Collapse )
Я родом финн – и гордая свобода
Моей душе с младенчества родна,
Но в мире зла ей не найти исхода.
Моя душа, как финская природа,
Однообразна и грустна.
Где на камнях гранитного уступа
Печальных сосен высится семья,
Где степь слепит красою мертвой трупа,
Где сохнут мхи, где солнце светит скупо-
Там родина моя!
Там, между скал, мои скучали деды;
Закинув невод в беглую волну,
Вполголоса певали про победы,
Иль сумрачно вели свои беседы
У очагов, вкушая тишину.
В суровый час ожесточенной бури,
Когда метель гудела по полям
И падал снег с нахмуренной лазури,
Они, сидя в густой медвежьей шкуре,
Вверялися таинственным мечтам.
И я таю в душе своей печальной
Их гордую, мечтательную лень,
И я суров; люблю я лед хрустальный,
И хохот вьюг, безумно музыкальный,
И от сосны узорчатую тень…
В моей душе, под песни назревая,
Прекрасных дум теснятся семена.
И я мечусь, душой изнемогая,
Как водопад полуночного края,
Как финских вод стесненная волна.
Там водопад, сверкая пеной млечной,
Стремится вдаль, и ропщет, и шумит…
И плачет он, и бьется в злобе вечной,
Но холодно борьбе его сердечной
Внимает сумрачный гранит…


12 сентября 1887, Константин Фофанов.



* * *
Молчу и сумрачно гляжу
На берег дальный. Сердцу мнится,
Что, только мысль освобожу,
Она опять поработится ...
Опять откроется окно,
И ночь опять пахнёт прохладой ....
Былое вновь воскрешено
С его отравой и отрадой ....
Как этих тусклых фонарей
Нева удвоила мерцанье,
Так стон мелодии моей
Несет вдвойне воспоминанья ....
Святые песни прежних лет
Аккордом, счастие дарившим,
Тогда лились, - и я, поэт,
Дышал грядущим, - не погибшим! ....


12 сентября 1899, Александр Блок.
I am

12 сентября. Иван Бунин. Из края в край через ад и рай

От пальм увядших слабы тени.
Ища воды, кричат в тоске
Среброголосые олени
И пожирают змей в песке.

В сухом лазоревом тумане
Очерчен солнца алый круг,
И сам творец сжимает длани,
Таит тревогу и испуг.

12.IХ.1915. «Засуха в раю».

* * *

У нубийских черных хижин
Мы в пути коней поили.
Вечер теплый, тихий, темный
Чуть светил шафраном в Ниле.

У нубийских черных хижин
Кто-то пел, томясь бесстрастно:
"Я тоскую, я печальна
Оттого, что я прекрасна..."

Мыши реяли, дрожали,
Буйвол спал в прибрежном иле,
Пахло горьким дымом хижин,
Чуть светили звезды в Ниле.

12.IX.1915.

Косоглазая девушка, ножки скрестив,
На циновке сидит глянцевитой.
В зимнем солнце есть теплый, янтарный отлив,
Но свежо на веранде раскрытой.
А свежо не от тех ли снегов,
Что в лазурь вознесла Хираями?
Не от тех ли молочных, тугих лепестков,
Что покрыли весь жертвенник в храме?
Не от этих ли зыбких, медлительных рей,
Что в заливе, за голым платаном?
Не от тех ли далеких морей,
Где жених первый раз капитаном?

12.IX.1915, Глотово, «Невеста».



Лик прекрасный и бескровный,
Смоляная борода,
Взор архангельский, церковный,
Вязь тюрбана в три ряда.
Плечи круты и покаты,
Вышит золотом халат, –
Точно старые дукаты
На шелку его лежат.
Шалью, ярко расцвеченной,
Подпоясан ладный стан,
На ноге сухой, точеной
Малахитовый сафьян.
Наклоняясь вместе с баркой,
На корме сидит весь день.
А жена в каюте жаркой
С черной нянькой делит лень.
Он глядит на белый парус
Да читает суры вслух,
А жена сквозь тонкий гарус
С потных губ сдувает мух.

12.IX.1915.


От кипарисовых гробниц
Взлетела стая черных птиц,-
Тюрбэ расстреляно, разбито.
Вот грязный шелковый покров,
Кораны с оттиском подков...
Как грубо конское копыто!

Вот чей-то сад; он черен, гол -
И не о нем ли мой осел
Рыдающим томится ревом?
А я - я, прокаженный, рад
Бродить, вдыхая горький чад,
Что тает в небе бирюзовом:

Пустой, разрушенный, немой,
Отныне этот город - мой,
Мой каждый спуск и переулок,
Мои все туфли мертвецов,
Домов руины и дворцов.
Где шум морской так свеж и гулок!

12.IХ.1915,«Война».

Из дневника 1917 года:

12 сентября (30 августа).Ездили с Митей в Измалково. На почте видел только «Орловский вестник» 29-го. Дерзкое объявление Керенского и еще более — социалистов-революционеров и социал-демократов — «Корнилов изменник». Волновался ужасно.

25 сентября (12 сентября).Очень холодно. Кажется, вчера утром — косые космы пухлых низких облаков грязно-лиловатых, северных, морских по западному горизонту (утром часов в восемь). Среди дня много солнечных моментов, но ветер, прохладно. К вечеру очень холодно — впору полушубок. Луна уже три четверти.





Темень. Холод. Предрассветный
Ранний час.
Храм невзрачный, неприметный
В узких окнах россыпь красных глаз.

Нищие в лохмотья руки прячут,
С паперти глядят в стекло дверей,
В храме стены потом плачут
Тусклы ризы алтарей.

Обеднела, оскудела паперть.
Но и в храме скорбь и пустота.
Черная престол покрыла скатерть
За завесой царские врата.

Вот подрясник странника-расстриги.
Он в скуфейке, длинный и прямой.
Рыжий ранец, палку и вериги
В храм приносит нагло, как домой.

Вот в углу, где княжий гроб, под красной
Трепетной лампадой, на полу
Молится старушка, в муке страстной
Всю щепоть прижав к челу.

Матушка! Убогая, простая,
Бедная душа! Молись! Молись!
Чуть светает эта ночь глухая,
С теплой верой в сумрачную высь.

Темень. Холод. Буйных галок
Ранний крик.
Древний город темен, мрачен, жалок...
И велик!

<12.IX.1919>

У райской запретной стены,
В час полуденный,
Адамий с женой Евой скорбит:
Высока, бела стена райская.
Еще выше того черные купарисы за ней,
Густа, ярка синь небесная;
На той ли стене павлины сидят,
Хвосты цветут ярью-зеленью,
Головки в зубчатых венчиках;
На тех ли купарисах птицы вещие
С очами дивными и грозными,
С голосами ангельскими,
С красою женскою,
На головках свечи восковые теплятся
Золотом-пламенем;
За теми купарисами пахучими -
Белый собор апостольский,
Белый храм в золоченых маковках,
Обитель отчая,
Со духи праведных,
Убиенных антихристом:
- Исусе Христе, миленький!
Прости душу непотребную!
Вороти в обитель отчую!

12.IX.1919. «Потерянный рай».
I am

12 сентября. Три стихотворения

Ветер, сумрачно пророчащий,
Всплеск волны, прибрежье точащей,
Старых сосен скорбный скрип…
Строго – древнее урочище!
Миновав тропы изгиб,
Верю смутно, что погиб.

На граните, вдоль расколотом,
Отливая тусклым золотом,
Куст над омутом повис.
Застучит в виски, как молотом,
Если гибельный каприз
Вдруг заставит глянуть вниз.

Холодна вода глубокая…
Но со дна голубоокая
Дева-призрак поднялась.
Иль уже в воде глубоко я?
Иль русалка, засмеясь,
Белых рук замкнула связь?

Ветер плачется, пророчащий;
Плещет вал, прибрежье точащий;
Смолкли всплески быстрых рыб.
Строго —древнее урочище!
Стонет сосен скорбный скрип,
Что еще пришлец погиб!


12 сентября 1915, «Над омутом», Валерий Брюсов.



…Но вал моей гордыни польской
Как пал он! — С златозарных гор
Мои стихи — как добровольцы
К тебе стекались под шатёр.

Следя полночные наезды,
Бдил добровольческий табун,
Пока беседовали звезды
С Единодержицею струн.


12 сентября 1921, Марина Цветаева, отрывок из стихов к Анне Ахматовой.



Маленькая женщина с крупными глазами,
Вы во всем случившемся виноваты сами.
Разве интересною можно быть такою
И в глаза заглядывать с вкрадчивой тоскою?
Обладать раздумчивой шелковой походкой?
Быть всегда приманчиво-обреченно-кроткой?
Так картавить ласково, нежно и наивно
Самое обычное необычно — дивно?
Все о Вас я думаю, мысленно лаская,
Маленькая женщина, славная такая.
Да и как не думать мне, посудите сами,
Маленькая женщина с теплыми глазами?…


Тойла. 12 сентября 1930 года, «Маленькая женщина», Игорь Северянин.
I am

12 сентября. 1941-й год

Из дневника Ольги Берггольц:
Ольга Берггольц
12 сентября. (Они прилетели в 9.30, но у нас не грохало.)
Без четверти девять, скоро прилетят немцы. О, как ужасно, боже мой, как ужасно. Я не могу даже на четвертый день бомбардировок отделаться от сосущего, физического чувства страха. Сердце как резиновое, его тянет книзу, ноги дрожат, и руки леденеют. Очень страшно, и вдобавок какое это унизительное ощущение — этот физический страх.
И все на моем лице отражается! Юра сегодня сказал: «Как вас свернуло за эти дни», — я отшучиваюсь, кокетничаю, сержусь, но я же вижу, что они смотрят на меня с жалостью и состраданием. Опять-таки, это меня злит из-за того, что я не хочу потерять в глазах Юры. Выручает то, что пишу последнее время хорошие (по военному времени) стихи, и ему нравится.
Он и Яшка до того «проявляют чуткость», что я сегодня, кажется, их обидела, заявив, что не нуждаюсь в ней.
Но, боже мой, я же знаю сама, что готова рухнуть. Фугас уже попал в меня.
Нет, нет — как же это? Бросать в безоружных, беззащитных людей разрывное железо, да чтоб оно еще перед этим свистело — так, что каждый бы думал: «Это мне» — и умирал заранее. Умер — а она пролетела, но через минуту будет опять — и опять свистит, и опять человек умирает, и снова переводит дыхание — воскресает, чтоб умирать вновь и вновь. Доколе же? Хорошо — убейте, но не пугайте меня, не смейте меня пугать этим проклятым свистом, не издевайтесь надо мной. Убивайте тихо! Убивайте сразу, а не понемножку несколько раз на дню… О-о, боже мой!
Сегодня в 9.30, когда начала писать, они вновь прилетели. Но бухали где-то очень далеко. Ложусь спать — а может быть, они будут через час? Через 10 мин.? Они не отвяжутся теперь от меня. И ведь это еще что, эти налеты! Видимо, он готовит нечто страшное. Он близко. Сегодня на Палевском в дом как раз напротив нашего дома попал снаряд, много жертв.
Я чувствую, как что-то во мне умирает.
Когда совсем умрет — видимо, совсем перестану бояться. Нет, я держусь, сегодня утром писала и написала хорошее стихотворение, пока была тревога, артобстрел, бомбы где-то вблизи… Но ведь это же ненормально! Человек должен зарыться в землю, рыдать, как маленький, просить пощады. Правильнее бы всего — умертвить себя самой. Потому что кругом позор, «жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен»… Позор в общем и в частности. На рабочих окраинах некуда прятаться от бомб, некуда. Это называлось — «Мы готовы к войне».
О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи!

Боже, опять надвигается ночь,
И этому не помочь.
Ничем нельзя отвратить темноту,
Прикрыть небесную высоту…


***

Сестре
        Первые бомбардировки Ленинграда, первые артиллерийские снаряды на его улицах.
              Фашисты рвутся к городу.
             Ежедневно Ленинград говорит со страной по радио.



Машенька, сестра моя, москвичка!
Ленинградцы говорят с тобой.
На военной грозной перекличке
слышишь ли далекий голос мой?
Знаю - слышишь. Знаю - всем знакомым
ты сегодня хвастаешь с утра:
- Нынче из отеческого дома
говорила старшая сестра.-
…Старый дом на Палевском, за Невской,
низенький зеленый палисад.
Машенька, ведь это - наше детство,
школа, елка, пионеротряд -
Вечер, клены, мандолины струны
с соловьем заставским вперебой.
Машенька, ведь это наша юность,
комсомол и первая любовь.
А дворцы и фабрики заставы?
Труд в цехах неделями подряд?
Машенька, ведь это наша слава,
наша жизнь и сердце - Ленинград.
Машенька, теперь в него стреляют,
прямо в город, прямо в нашу жизнь,
пленом и позором угрожают,
кандалы готовят и ножи.
Но, жестоко душу напрягая,
смертно ненавидя и скорбя,
я со всеми вместе присягаю
и даю присягу за тебя.
Присягаю ленинградским ранам,
первым разоренным очагам:
не сломлюсь, не дрогну, не устану,
ни крупицы не прощу врагам.
Нет. По жизни и по Ленинграду
полчища фашистов не пройдут.
В низеньком зеленом палисаде
лучше мертвой наземь упаду.
Но не мы - они найдут могилу.
Машенька, мы встретимся с тобой.
Мы пройдемся по заставе милой,
по зеленой, синей, голубой.
Мы пройдемся улицею длинной,
вспомним эти горестные дни,
и услышим говор мандолины,
и увидим мирные огни.
Расскажи ж друзьям своим в столице:
- Стоек и бесстрашен Ленинград.
Он не дрогнет, он не покорится,-
так сказала старшая сестра.


12 сентября 1941 года, Ольга Берггольц.



Просчитались

Покорна гитлеровской воле,
На нас — развратна и пьяна —
Пошла фашистская шпана.
— Война недели три, не боле!
Иного не было в уме.
Ан воевать пришлось подоле:
Мы встали все на бранном поле
Грозой коричневой чуме.
Уж время близится к зиме,
Свежеют ночи все приметней.
Фашисты корчатся во тьме,
Их дрожь берет в одежде летней.
Они заранее уже
Спасенья ищут в грабеже.
Зло-мародерские их шайки
Начнут с людей сдирать фуфайки,
Штаны, жакеты и пальто —
Годится все для этой голи.
— Война недели три, не боле!
Ан получилося не то,
Не то, чего бандиты ждали,
Не то получится и дале!
Вот обернулась как она —
"Молниеносная война"!


Демьян Бедный.
12 сентября 1941 года, газета "Правда".
I am

12 сентября. Владимир Алейников

С восходом солнечным ты тянешься к цветам,
Касаешься воздушных очертаний, -
Влечет тебя оказываться там,
Где меньше благ и больше испытаний.
Смотри внимательней – в них собраны дожди,
Корней питающие чуткие сплетенья –
Ведь то, что предстоит нам впереди,
Предчувствуют и люди и растенья.
И осознаешь, словно в полусне:
Так вот где роста кроется личина!
Росы ночной источник – на луне!
Она – её прозрачная причина.
В алмазной измороси вздрогнувший бутон
И тело хризантемы налитое
Хранят в себе красу свою, как стон,
Хрустальный сказ мольбой не беспокоя.
Как будто бы последнее прости
Нам вымолвят, от почвы отрываясь,
Но, их сорвав, ресницы опусти –
Не слезы ль в них, забрезжили, скрываясь?
Так вот оно, подобие росы! –
Души терзать слезам не разрешая,
Истратишь ты волшебные часы –
И вскинешь голову, и смотришь, вопрошая.


12 сентября 1979 года, «Что предстоит нам впереди», Владимир Алейников.



* * *

Пусть я вам не нужен сегодня, покуда
Не вспомните сами, что жив,
Пусть ваши гортани столетья простуда
В сплошной превратила нарыв,

Пусть помыслы ваши недобрые скрыты,
А добрые все на виду, –
Сегодня мы с вами поистине квиты,
А прочего я и не жду.

Так спрячьте же толки небрежные ваши
Подальше, до лучших времён, –
Испившему темени горькую чашу
Не место у ваших знамён.

Оставьте всё то, что оставить хотели –
Авось пригодится потом –
Под спудом, – я помню снега и метели,
Обвившие сердце жгутом.

Я помню весь жар этой силы безмерной,
Идущей оттуда, куда
Ведёт меня ввысь из кручины пещерной
Встающая в небе звезда.

А вас, оголтелых, сощурившись гордо,
Пусть ждут на постах ключевых
Сыны Измаиловы – смуглые орды,
Скопленье племён кочевых.


12 сентября 1991, Владимир Алейников.