?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
14 октября. В день памяти Николая Заболоцкого
I am
vazart
I
За мёртвым сиротливо и пугливо
Душа тянулась из последних сил,
Но мне была безсмертьем перспектива
В минувшем исчезающих могил.

Листва, трава — всё было слишком живо,
Как будто лупу кто-то положил
На этот мир смущённого порыва,
На эту сеть пульсирующих жил.

Вернулся я домой, и вымыл руки,
И лёг, закрыв глаза. И в смутном звуке,
Проникшем в комнату из-за окна,

И в сумерках, нависших как в предгрозьи,
Без всякого бессмертья, в грубой прозе
И наготе стояла смерть одна.


II
Венков еловых птичьи лапки
В снегу остались от живых.
Твоя могила в белой шапке,
Как царь, проходит мимо них,

Туда к распахнутым воротам,
Где ты не прах, не человек,
И в облаках за поворотом
Восходит снежный твой ковчег.

Не человек, а череп века,
Его чело, язык и медь.

Заката огненное веко
Не может в небе догореть.


<1958, 1959> Арсений Тарковский, "Памяти Н.А. Заболоцкого".



Мы оба сидим над Окою,
Мы оба глядим на зарю.
Напрасно его беспокою,
Напрасно я с ним говорю!

Я знаю, что он умирает,
И он это чувствует сам,
И память свою умеряет,
Прислушиваясь к голосам,

Присматриваясь, как к находке,
К тому, что шумит и живёт…
А девочка-дочка на лодке
Далёко-далёко плывёт.

Он смотрит умно́ и степенно
На мерные взмахи весла…
Но вдруг, словно сталь из мартена,
По руслу заря потекла.

Он вздрогнул… А может, не вздрогнул,
А просто на миг прервалась
И вдруг превратилась в тревогу
Меж нами возникшая связь.

Я понял, что тайная повесть,
Навеки сокрытая в нём,
Писалась за страх и за совесть,
Питалась водой и огнём.

Что всё это скрыто от близких
И редко открыто стихам…
На соснах, как на обелисках,
Последний закат полыхал.

Так вот они — наши удачи,
Поэзии польза и прок!..
— А я не сторонник чудачеств, —
Сказал он и спичку зажёг.


<1958-1960>, "Заболоцкий в Тарусе", Давид Самойлов.



Оттепель в начале лета
Шла ещё без остановки,
И сидел я у поэта
В домике на Хорошёвке.

Я робел его, как мальчик,
А поэт глядел сердито
На огромный телеящик:
Там с Хрущёвым спорил Тито.

Маршал гнул своё пребойко,
Не доверясь переводу.
И поэт спросил: «А сколько
У него в стране народу?

Восемнадцать миллионов?
Сотня — нипочем такому…»
И взглянул неумилённо,
Как безбожник на икону.

Я не понял эту фразу.
Мне надеждой обольщаться
Так хотелось, что я сразу,
Потрясённый, стал прощаться.

…Лето пятьдесят шестого,
Самое его начало,
Так печально и жестоко
До сих пор не огорчало.

…Господи, да что я, дурень,
Доказать хотел демаршем?
Ведь поэт поглубже думал —
Что ему заезжий маршал,

Оттепель и даже лето?..
Сердце всё перестрадало
И предсмертно билось где-то
В поле возле Магадана.


<1989>, "Лето пятьдесят шестого", Владимир Корнилов.