I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
20 марта. День в разрезе времён-4
I am
vazart
по дневниковым записям, сделанным 60-70-х годов прошлого века.

НИКОЛАЙ КАМАНИН

1961:

20 марта. Сегодня космонавты тренируются в надевании и регулировании скафандра; а меня одолевает бесконечный поток мыслей о космонавтах, об их семьях, о ходе подготовки полета, о самом полете, об организации поиска и, пожалуй, главное — о серьезных организационных недостатках в освоении космоса. Все время меня преследует мысль, что мы действуем медленно и растопыренными пальцами. По-видимому, я обязан буду обратиться по этому вопросу в ЦК КПСС к Хрущеву. Мои обращения к Вершинину, Москаленко, Устинову, Рудневу, Келдышу и другим руководителям нельзя считать полностью бесплодными, кое-какое улучшение уже есть (ТТЗ на новый корабль, организация командных пунктов, усиление роли ВВС в разработке разведывательной аппаратуры), но этого совершенно недостаточно, чтобы нам не отстать в ближайшем будущем от Америки и закрепить наше лидерство в освоении космоса. На каждый наш спутник США запускают 3—4 своих спутника; сейчас в космосе летает более 15 американских спутников, причем их спутники в 4—5 раз легче наших. Они запустили 22 спутника «Дискаверер» для отработки разведывательной аппаратуры, а запуск спутника «Эхо-1» (надувной шар диаметром 30 метров) является отличным экспериментом по усовершенствованию средств связи. Американцы непрерывным потоком получают обширную информацию из космоса и настойчиво совершенствуют аппаратуру для своих будущих космических кораблей. Нам необходимо признать, что американцы, отставая от нас в весе спутников и в мощности ракетных двигателей, в то же время опережают нас по средствам связи, телеметрии и электронике. Мы потеряли связь с АМС, летящей к Венере, на удалении в 2 миллиона километров, а американцы уже имеют опыт связи на расстоянии 37 миллионов километров. Нам крайне необходимо объединить усилия многочисленных ведомств, КБ, заводов и научных организаций в едином государственном органе, руководство которым поручить не «случайным» людям, работающим на космос (подобно Устинову, Рудневу и другим) по совместительству с большими земными делами, а тем, кто знает космос, для кого освоение космоса стало целью всей жизни.
Хочется записать несколько строк и об отважной шестерке космонавтов. Я познакомился с ними месяцев десять тому назад в кабинете Вершинина, когда Главком впервые принимал группу космонавтов. В ноябре прошлого года я фактически возглавил всю работу по освоению космоса, проводимую в ВВС. Мои встречи с космонавтами стали более частыми; я был председателем экзаменационной комиссии, знал их подготовленность к полету, их анкетные данные, но я почти не замечал их различий между собой — все они были для меня космонавтами и только. Вот уже пятые сутки мы все время вместе. Я провожу с ними занятия, мы вместе занимаемся спортом, едим за одним столом, играем в шахматы, смотрим кино. Все они доверчиво и с уважением относятся ко мне, а я начинаю подмечать их сугубо индивидуальные черты и интересы. Вчера, например, когда мы все после ужина пошли в кино, Титов попросил разрешения не идти с нами, а почитать Пушкина — оказывается, он увлекается поэзией и много читает. Попович, Николаев, Быковский и Нелюбов прилично играют в шахматы, иногда садятся и за преферанс. Юра Гагарин безразличен к картам и шахматам, но увлекается спортом, не оставляет без внимания остроумного анекдота или веселой шутки.



КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

1963:

20 марта, вечер. Сейчас ушел от меня Паустовский. Он выступал перед студентами электро'(какого'то) института. В конце они поднесли ему букет... для Эренбурга. «А я, — говорит Константин Георгиевич, — как раз к нему и ехал. Он очень плох. Сидит в кресле, не вставая. Целые дни звонит телефон, где ему без конца выражают сочувствие. Он сидит оцепенело, и жена его... страшно взглянуть на нее». Мне, конечно, понятно, что Эренбургу надо уехать куда-ниб. от себя самого, куда-нб. на природу. Сегодня Вс. Иванов и Каверин были у Федина:
— Ты же председатель Союза. Сделай же что'нибудь для облегчения судьбы Эренбурга.

Паустовский рассказал, что в Казани в архиве нашелся его роман «Дым отечества», который когда-то отверг Симонов, стоявший во главе «Нового Мира». В «Новом Мире» рукопись пропала. О его гибели Паустовский сообщил в одной из своих книг. Книгу прочитал некий казанский житель и сообщил Паустовскому, что роман его нашелся.


1964:

20 марта. Надвигается 82 года. Была вчера врачиха NN, которая, очевидно, и уложит меня в гроб. Она сказала, что в моей истории болезни записано:
— Считает себя здоровым!
Нет, я считаю себя очень больным, но, ненавидя лечиться, не желая, чтобы врачиха (очень тупая) надоедала мне ежедневными визитами, я ежедневно говорил ей:
— Чувствую себя превосходно.


НИКОЛАЙ КАМАНИН

1965:

20 марта. Беляев и Леонов ночевали в лесу. Рано утром над ними летал вертолет, командир экипажа вертолета доложил: «Вижу двоих у корабля, один рубит дрова, другой подкладывает их в костер, оба одеты в летное обмундирование». Два члена экипажа вертолета, пытавшиеся ночью идти к космонавтам, вернулись в вертолет. Группа солдат из полка ПВО также еще далеко от места посадки «Восхода-2».
В 7:30 полковник Сибиряков высадился из вертолета Ми-4 (на зависании в 1,5 метра) в полутора километрах от космонавтов, с ним врач Туманов и техник. В 8:30 они направились на лыжах к космонавтам. В том же районе вертолеты высадили еще нескольких человек, которые начали расчистку площадки для посадки вертолета. Группа Сибирякова за три часа преодолела 1,5 километра и в 11:35 первой добралась до космонавтов. Самолет Ил-14 установил по УКВ связь с космонавтами и поддерживал ее до вечера. Беляеву и Леонову по их просьбе сбросили теплое белье и унты. К вечеру в районе приземления космического корабля было уже 22 спасателя. Вертолеты сбросили продовольствие, палатки, теплую одежду. Врач доложил: «Космонавты здоровы, травм и обморожения нет».
Еще утром экипаж «Восхода-2» можно было эвакуировать вертолетом: на зависании в 5—6 метрах от земли можно было по лестнице поднять космонавтов в вертолет и высадить их в Перми, а еще через 3—4 часа они могли бы быть у нас на полигоне. Но маршал Руденко приказал эвакуировать космонавтов только автомашинами, а когда убедился, что это невозможно, дал распоряжение вывезти их вертолетами, но только обязательно с посадкой, а не с зависания. Эти непродуманные распоряжения маршала связали инициативу Сибирякова, Кутасина, Картакова и других сотрудников службы поиска и, в конечном счете, сорвали доставку космонавтов на полигон в течение сегодняшнего дня.
Итак, в 70—80 километрах от областного центра Беляев и Леонов еще одну ночь проведут в лесу. Для них вторая ночевка в лесу не будет затруднительной, но для службы поиска ВВС — это большой провал. Трудно будет объяснить и нашему народу, и зарубежной общественности, почему мы после такого блестящего полета двое суток держали космонавтов в тайге. Я пытался доказать маршалу Руденко необходимость и безопасность подъема космонавтов в вертолет по лестнице, меня горячо поддержал Королев, но Руденко убедил Смирнова и Брежнева, что такой подъем опасен, и мы получили приказ готовить посадочную площадку для вертолета и только после этого эвакуировать космонавтов. Обидно было наблюдать всю эту перестраховку, но формально маршал был прав, и его решение одобрило самое высокое начальство.




ЮРИЙ НАГИБИН

1967:

20 марта. В какой-то мере новогоднее пророчество уже сбылось. Первые месяцы 67-го года принесли мне долгую, противную болезнь, спазмы, пьянство, потерю писательского зуда, непрестанную тоску.
Живу страшновато. Жалкая и стыдная болезнь держит меня в состоянии если не униженности, то во всяком случае пришибленности. Это ужасно, когда к давлению времени прибавляется давление скверного недуга. Я нахожусь сейчас в состоянии какой-то душевной инвалидности. Из-за того что у меня всё время что-то мелко побаливает, и я боюсь увеличения этой боли и всех последствий, из-за того что я трушу хирургического вмешательства и всё откладываю решение, из-за вечной возни с мазями — раньше светлыми и немаркими, а теперь черными, грязными, — я стал убог в собственных глазах. У меня не осталось даже тех жалких, глупых гусарских мечтаний, что придавали мне бодрости в прежнее время.
А в доме плохо; здесь окончательно воцарились старость, болезни, глухота, душевное и физическое бессилие.
Корябание пером еще доставляет радость, но если и это уйдет, тогда конец. Надо, надо держаться за слово, как за спасательный круг, иного ничего не осталось. Идеи, мысли — чепуха; реальны лишь слова, их порядок, рождающий жизнь. Недаром же из всей беллетристики я могу перечитывать лишь Бунина. В подавляющем большинстве своих вещей он меня ничему не учит, ни в чем не убеждает, не обращает в свою веру- да у него и нет ее, — а просто дает дышать сеном, травой, женщиной, видеть звезды, тучи, деревья, бедных одиноких людей. Это серьезно, всё остальное — подёнки, лакейство перед временем и его «проблемами», назавтра уже не стоящими и копейки. Так, из раздражения можно поиграть в идейки, но литература всерьез — это радостный плач о прекрасном и горестном мире, который так скоро приходится покинуть.


ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ

1968, 20-23 марта:

20 марта. Только-только начался этот хороший, теплый, мартовский день с солнцем и с первыми криками грачей, только решил я хорошенько отдохнуть после московской толчеи, как между 12:00 и 1:00 часом принесли газеты и с ними телеграмму от Тельпугова с извещением о том, что меня приглашает Первый Секретарь Фрунзенского Райкома Грузинов на сегодня к 3 часам дня. Машины у меня нет и возможности прибыть в город никакой. Пока дозвонился в Москву, уже 2 часа. Тельпугов посоветовал звонить прямо к Грузинову, дал его телефон. <...> Скоро пришел к нам Твардовский в состоянии довольно благополучном. Зоя вынесла ему умеренное (отмеренное тщательно) количество горючего. Мы сидели с ним на кухне, мирно болтали, сплетничали о близких и дальних. Он думает, что вызов в Райком не сулит никаких бед. Я же убежден, что речь пойдет о подписании коллективного письма — единственное, что как-то волнует «руководство».
22 марта. В 2 часа дня я был приглашен во Фрунзенский Райком и в течении часа разговаривал с первым секретарем Грузиновым, вторым секретарем и женщиной, чем-то заведующей. Разговор действительно о коллективном письме в связи с процессом ЧЕТЫРЕХ. Как дескать это случилось, что я, старый писатель, коммунист, уважаемый человек и прочее, решился его подписать. Разговор внешне был мягкий, вежливый, вполне уважительный, но чувствовал я себя весьма неуютно, даже и неуверенно. Результат в какой-то мере плачевный для меня: я признал своей ошибкой, даже серьезной, подписание коллективного письма. Сослался на то, что уже не однажды за последнее время писал личные письма руководству. Не хочется, неприятно излагать подробно эту беседу. Коротко же — предстоит бюро Райкома в начале апреля, на которое я буду вызван. До этого должен написать короткое заявление в духе того признания, которого от меня добились в разговоре.
23 марта. Но самое трудное, трагическое и даже ужасное началось, когда, вернувшись домой, я стал все это выкладывать моей Зое. И тут она вспомнила, как три года назад боролась с Михалковым относительно его публичного заявления, будто я отказался от своей подписи в письме насчет Синявского. Она все это скрывала от меня, поскольку я тогда только встал после инфаркта — и она добилась того, что Михалков снял свое заявление публично И вот, по ее мысли, вся история повторяется заново, и я самолично отрекаюсь от поступка справедливого, от защиты этих несчастных молодых людей... У меня раскалывается голова.
Тогда же вечером мы вызвали Матусовских, а Зоя была в невообразимо ужасном состоянии.




ЮРИЙ НАГИБИН

1974:

20 марта. Не прошло и полутора лет, а вновь, как по нотам, разыгралась отвратительная история с очередным моим невыездом. На этот раз я даже предположить не могу, кто тут сработал. Мой старый друг Витюша, вроде бы, не мог высунуться, но что я знаю об их бесовских играх? Самый загадочный случай из всех. Плохо это, вредно для души, для усталых, перетертых нервов. А как пробиться к истине, как раскрыть эту тухлую тайну? Поверить трудно, что каким-то взрослым, имеющим собственную жизнь людям не скучно преследовать усталого, абсолютно безвредного, а работой своей полезного человека. Ведь для этого необходима шекспировская ненависть. Этим мог обладать Аркашка Васильев — масштабный подлец, отчасти Витюшка — чего-то он не может мне простить, презрения, что ли? Но последнюю неудачу трудно вывести из чьей-либо личной ненависти.
А может, всё дело в неком бюрократическом раскладе? Просто в КГБевской картотеке я принадлежу к категории, скажем, «Г». Почему к этой, а не к другой — вопрос второстепенный. Скажем, по количеству написанных на меня доносов я и поставлен так низко. Эта группа является выездной, пока не происходит «ситуация Б». Ухудшение отношений с заграницей, усиление вражеской радиоактивности, или некие чрезвычайные обстоятельства, как чей-то отъезд, враждебная кампания прессы и т. п. И сразу, без эмоций, без намека на недоброжелательство я попадаю в разряд невыездных. Потом ситуация меняется, и я вновь еду, куда хочу. По-моему, я нащупал что-то очень похожее на правду. Иначе надо предположить, что только мною и занимаются все стукачи и все органы.




?

Log in

No account? Create an account