?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
20 марта. День в разрезе времён-5
I am
vazart
по дневниковым записям 1980-х.

РОЛАН БЫКОВ

1982:

20 марта. Ночь.
Ташкент. Отыграл три концерта. Целый день идет дождь. На концертах было тяжело и скучно (внутри) — успех обычный, ощущений особых нет. Удачнее всего отвечал на вопросы — но и ответы уже наговорены, ибо вопросы однотипны. Деньги, конечно, нужны, но сколько? Не начинается ли погоня за ними?
Участие в «Душе» правильно, но все равно — это грустная победа.
Итак, скоро выйдет:
1. ТВ — «Том Сойер», Мэф Поттер.
2. ТВ — «Куда исчез Фоменко?», Манечкин.
3. К/к — «Амнистия», Кичкайло.
4. К/к — «Вакансия», Вышневский.
5. К/к — «Душа», Альберт Леонидыч.
6. К/к — «Золотое руно», дядя Миша.
7. К/к — «Свадебный подарок» (если все пойдет благополучно), Яша.
Все роли или комедийные, или с юмором. Нигде нет пятерки, нигде нет тройки. Может быть, все-таки по роли и есть — 5, но фильмы дерьмо. Охо-хо! Что делать?

Фигуры людей растут после смерти
И рушатся после смерти.
Их жизнь после смерти возьмите, измерьте,
Она возникает — поверьте.
Она после смерти опять продолжает
Свои основные усилья.
И кто-то посмертно уже получает
Желанные в жизни крылья.
И чья-то, напротив, крошится фигура
И рушится после смерти.
И рушится глина, торчит арматура,
И рядом беснуются черти.
Она за могильной чертой прорастает
Сквозь времени вечную косность.
Она или гибнет, иль вдруг вырастает,
Рождая последнюю ясность.
Как многое смерть в нашей жизни может
Измерить, сравнить и проверить,
И как она делит, и как она множит,
Как заставляет верить!
Как она вдруг обращает вниманье
На то, что давно забыто:
Как она мучает нас раскаяньем,
Всем, что до времени скрыто!
Как она учит и назидает,
Хоть привирает при этом,
Как она мудро вину прощает
Воинам и поэтам!
Как она многое открывает
Заново в человеке... Это все так...
Но ей всяк пожелает:
Проклята будь навеки!


О! Еще пять концертов, а потом еще пять?



ЮРИЙ НАГИБИН

1983:

20 марта. Мой режиссер все более обрисовывается как Казанова-83. Он вовсе не фанатик кино, каким я его считал, а фанатик сладкой западной жизни. Ему всё равно, как сделать свою судьбу, через кино, через бабу, через убийство. Ниточка семьи еще держит его, но, думаю, он скоро ее оборвет. Ставить Рахманинова он не будет, ну и Бог с ним. Зато было интересно.
Толя Миндлин переживает свои звездный час. Выходит его материал о сыне Антокольского. Дыхание тайного писателя ложится на стекла вечности. Я рад этому, и рад, что помог его успеху. Хоть что-то получилось.
Чудесные документы в «Русской старине». Написанные невероятной чиновничьей вязью (какие головы надо было иметь, чтобы хоть что-нибудь понять!), они посвящены розыску двух чиновников 14-го класса: Пушкина и Коноплева, чтобы вручить им «решения по делу»; Пушкину, как я понял, о снятии полицейского надзора. С величайшим хладнокровием в бумагах без конца повторяется: «Пушкин и Коноплев… Коноплев и Пушкин». Вот она — Россия.
Хорош и документ, выданный отцу М. Ю. Лермонтова в подтверждение дворянства. Во-первых, он выдан на ЛЕРМАНТОВА, во-вторых, бьет все рекорды неграмотности. И самое замечательное, что подписали его предводитель тульского дворянства и еще четыре потомственных дворянина. А выдан документ для поступления Михаила Юрьевича в Московский Университет.
Оказывается место дуэли Лермонтова точно не установлено. Не до того, видать, было. То, что считается местом дуэли, высчитано профессором Висковатым на основании показаний бывшего крепостного мужика, отвозившего Лермонтова к месту поединка, но за давностью лет почти всё запамятовавшего, и общих соображений: чтобы не видно было с дороги и т. п. Словом, и тут Россия недоглядела.


ОЛЕГ БОРИСОВ

1983, 20 марта:

Второе искушение.
Настала пора коснуться второго искушения — наиболее запутанного. Я не претендую на роль его толкователя, все это применительно к моей жизни — и только.
«Потом берет Его диавол в святый город и поставляет Его на крыле храма. И говорит Ему «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Это — данность. Давайте представим себе эти «потом берет его» или «опять берет его». Как некий фантом в плаще, хромая, подбирается к тебе... и, выпустив пар от сухого льда, поднимает на кровлю храма. Если и не фантом, то все равно реальное лицо или маска, которые вместе с тобой должны оказаться в пустыне. Для меня очевидно, что дьявол внешнего образа не принимал и все «правила игры» — пустыня, возведение на вершину храма — мнимы. Уловка своего рода. Дьявол — образ собирательный: состоит из миллиона крошечных цинноберов, расставленных на нашем пути. Готовых подставить копыто. Если, споткнувшись, начнешь лебезить — значит, пропустишь его в себя. И он незаметно в тебе отложится, сконструируется. Вопрос о пропорциях. Если перед тобой поставлено зеркальце, а ты успел от отражения отвернуться, значит, оставит тебя дьявол в покое и «ангелы приступят и будут служить тебе». Бывает, что он становится твоей половиной. Это еще полбеды. Значит, душа твоя мечется. Между ангелом и бесом, что ли... Как Гришка Мелехов. А бывает, что и вся душа черная. Значит, вовремя не разобрался в искушениях... и пустился во все тяжкие.
«Умей ждать. Если катится все легко и ты имеешь быстрый успех, то путь твой, скорее всего, короток Бери лучше другой сценарий: постепенный, через ошибки и ожидания. Просперо можно хорошо сыграть только при таком раскладе», — это меня Б.И. Вершилов утешал, что во МХАТ не взяли. Обещали, возьмут, но предпочли сына моего педагога. Свои дела. Может, в другой ситуации надо было размахивать руками, дескать — несправедливо, но я на удивление легко пережил распределение в Киев.
Теперь на секундочку представлю: в моей жизни не было бы Театра Леси Украинки. Этих тринадцати лет. Не было бы Романова, Некрасова, киевского «Динамо» и, главное, Аллы и такого Юры... Нет, даже на секундочку не представлю. Значит, я правильно сказал: «...не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем; довольно для каждого дня своей заботы». Попросту говоря: не суйся вперед батьки в пекло. Я никуда и не совался: ни в коалиции, ни в партию. И к журналистам не лип. Все шло своим чередом.
А с уходом из Леси Украинки все получилось как-то само — с крыла храма я не бросался.
Теперь по порядку. После «За двумя зайцами!» успех был бурный. Наверное, более, чем картина того стоила. Афиши по городу: Голохвостый с тросточкой, без тросточки... Пес-о ня «Моя мама сэрдцэ добрэ маэ...» исполнялась «на замовлення радиослухачив».
В театре были «розовские мальчики», «Комедия ошибок», звание заслуженного и как следствие... косые поглядывания в мою сторону. Для театра зависть — вещь обыкновенная, но ведь все надо умножить на Киев, то есть — на провинцию. Не взяли меня на Декаду Украины в Москве — из принципа. А когда персонально меня пригласили на такую же «декаду» в Польшу (с «Зайцами»), директор театра Мягкий отрезал: «Ты занят в репертуаре и ни о какой Польше не мечтай!» Надо сказать, я с этим приговором тут же смирился. А судьба встала на пуант. Ко мне в гримуборную пожаловал чиновник из Министерства культуры и вручил билет: «Вы направляетесь в составе делегации в дружественную страну. По распоряжению товарища Куропатенко. Завтра в 9 машина». Ну, я и поехал. На следующий день всех сотрудников театра созвали на митинг. Выступал Мягкий: «Член коллектива самовольно покинул... интересы проигнорировал... а за то, что зазнался, предлагаю уволить. И еще письмо в «Советскую культуру» послать. Кто подпишет, товарищи?» Ну, каков царь, такова и орда. Подписали и молодые, и старожилы — даже Лавров-старший и Опалова (им-то зачем было нужно?). Кто-то из туговатых на ухо переспросил: «Куда, куда уехал? В Польшу? Ну, это уж совсем свинство!»
А я тем временем колесил вместе со Смоктуновским (он представлял «Девять дней одного года») по Речи Посполитой. Колесил, ни о чем не подозревая. Успех у фильма и исполнителя был ни в сказке сказать: знакомства, рецензии. Фуршеты, наконец... А когда на украинскую землю вернулся, то сразу... (Это чувство многим знакомо: после успешных зарубежных гастролей вступаешь в кучу родного...) «Ты больше в Театре Леси Украинки работать не будешь! — встречая, констатирует жена и рассказывает про то собрание: В Министерстве, конечно, уже знают... будут извиняться и просить тебя вернуться. Но давай для себя решим: отсюда надо уезжать, это был знак». Когда меня вызвали к министру, я в качестве компенсации за причиненный ущерб потребовал творческий отпуск на год. Для того времени — дерзость! Вместе с А. Войтецким мы собирались снимать «Стежки-дорожки», и за год, — так я думал, — само все утрясется. Утряслось так, что я снял картину (дебютировал как режиссер) и уехал работать в Москву. К режиссеру Борису Равенских.
Конечно, желание уйти из Леси Украинки бродило давно, подогревалось коллегами с украинскими именами. Рано или поздно это бы случилось, но нужен был толчок, и я дождался его.
Киевскую историю можно считать завершенной, если добавить, что Мягкого вскоре выгнали (не только за меня, но и за Луспекаева и другие дела), а Лавров Юрий Сергеевич вскорости приехал в Ленинград — кажется, его назначили уже худруком Леси Украинки. Он не мыслил без меня репертуар театра. Как всегда, Алла накрыла стол. Он предлагал мне Хлестакова. Но бросаться с колокольни «кверху дыбом», как говорил Голохвостый, было уже поздно. А в 75-м, когда привезли «Генриха» в Киев, мне в гостиницу позвонила Евгения Эммануиловна Опалова: «Олег, я сейчас в больнице... Счастлива, что узнала ваш номер. Я бы хотела, чтобы вы простили меня за то письмо — больше ничего в этой жизни мне не нужно». Как не простить? Я пожелал ей здоровья, не зная, что жить ей недолго...
Ленинградская история и сложнее, и проще. Проще оттого, что длилась даже не тринадцать, а восемнадцать лет. Целую вечность. И за эти восемнадцать переиграл мальчиков — только уже не розовских. И в один момент (точнее — в 71-м году) это надоело — я решил уходить. Товстоногов удержал тогда Хлестаковым. (Надо еще поразмыслить, почему во все переломные моменты... появляется этот оборотень Хлестаков. Но это отдельная история.) Я пошел на аккомодацию, как сказала бы княгиня Волконская. Решил ждать... и дождался своих «Мешков», «Дона», «Кроткой». Хотя «Ревизора» уже быть не могло. Тогда, в 71-м, решение было эмоциональным. Сейчас оно как будто спокойней, взвешенней. Как, впрочем, и реакция на него Товстоногова. Он даже просветлел, когда я сказал, что ухожу. «Куда?» — поинтересовался из вежливости. «Пока не знаю, — соврал я. — В Москву...» «Вы потеряете как артист, Олег. Посмотрите, Доронина там кончилась... Да разве только Доронина?» — И вздохнул с облегчением.
На этом мы разошлись — как в море корабли. Тут же в назначениях против фамилии Тарелкин появилась — Лебедев. Композитор Колкер год учил ансамбли, арии — без главного героя. Теперь этот герой есть.
Конечно, ухожу не из-за Тарелкина. Я даже не представляю, как смог бы петь. (Что, яйца сырые перед спектаклем глотать?) В моем уходе — совокупность причин. Главное, что не интересно творчески. Уже давно не интересно. Не будем же Иссу Сулеймановича за роль считать?
Надеюсь, это последний переход. И что «не преткнусь в Москве о камень ногою своею». Ведь не преткнулся же до сих пор.



РОЛАН БЫКОВ

1985:

20 марта .Вчера закончил работу над «Светлой минутой» («Эй, на линкоре!»). Первая съемка была 21 января, озвучание закончилось 19 марта: за это время было 10 дней съемок и две смены озвучания. Я практически целиком вмешался в сцену лифта, смонтировал 3 и 4 части. Придумал им финал новелльного типа, выстраивал конструкцию. Роль не очень нравится, но фильм будет очень простым, внятным, забавным и добрым. Почему-то особенно приятно то, что он без выпендрежа.
Письма по «Чучелу» скоро будут перепечатаны. Пора писать связные главы.
Завтра встречаюсь с Мережко по поводу «Батальонной Надьки» («Поцелуя на прощание») — для Лены.


ДАВИД САМОЙЛОВ

1985:

20 марта. Реальная идейная подоснова нашей поэзии — почвенничество.
Но есть разные почвенники: марксисты (Чуев), балалаечники (Тряпкин, Фокина),интеллигенты (Чернов, Хлебников) и, наконец, печенеги (Глушкова, Куняев).


1986:

20 марта. 23 февраля утром скончался Борис Слуцкий. Одна из самых больших потерь.
Для меня старость — ошибка.
Для Толи Якобсона — нелепость.
Галя по призванию королева. Она никогда не занималась бы государственными делами. Но она создала бы стиль государства. А мне иногда рубила бы голову.