I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
5 апреля. В день памяти Всеволода Гаршина
I am
vazart
Его уход из жизни в 1888 году ранил горечью потери и скорби многих...

Ты грустно прожил жизнь. Больная совесть века
Тебя отметила глашатаем своим;
В дни злобы ты любил людей и человека
И жаждал веровать, безверием томим.
Но слишком был глубок родник твоей печали;
Ты изнемог душой, правдивейший из нас, -
И струны порвались, рыданья отзвучали...
В безвременьи ты жил, безвременно угас!

Я ничего не знал прекрасней и печальней
Лучистых глаз твоих и бледного чела,
Как будто для тебя земная жизнь была
Тоской по родине недостижимо-дальней.
И творчество твое, и красота лица
В одну гармонию слились с твоей судьбою,
И жребий твой похож, до страшного конца,
На грустный вымысел, рассказанный тобою.

И ты ушел от нас, как тот певец больной,
У славы отнятый могилы дуновеньем;
Как буря, смерть прошла над нашим поколеньем,
Вершины все скосив завистливой рукой.
Чья совесть глубже всех за нашу ложь болела,
Те дольше не могли меж нами жизнь влачить,
А мы живем во тьме, и тьма нас одолела...
Без вас нам тяжело, без вас нам стыдно жить!


1888, Николай Минский, «Над могилой Гаршина».


Вот здесь сидел он у окна,
Безмолвный, сумрачный… — больна
Была душа его, — он жался,
Как бы от холода, глядел
Рассеянно и не хотел
Мне возражать, — а я старался
Утешить гостя и не мог.

Быть может, веры в исцеленье
Он жаждал, а не утешенья;
Но где взять веры!? — Слово «Бог»
Мне на уста не приходило;
Молитв целительная сила
Была чужда обоим нам,
И он ко всем моим речам
Был равнодушен, как могила.
Как птица раненная, он
Приник — и уж не ждал полета;
А я сказал ему, чтоб он
Житейских дрязг порвал тенета,
Чтоб он рванулся на простор,—
Бежал в прохладу дальних гор, —
В глушь деревень, к полям иль к морю,—
Туда, где человек, в борьбе
С природой, смело смотрит горю
В лицо, не мысля о себе…

Он воспаленными глазами
Мне заглянул в глаза, руками
Закрыл лицо и, не шутя,
Заплакал горько, как дитя.
То были слезы без рыданья,
То было горе без названья,
То были вздохи без мечты…—

В сетях любви и пустоты,
В когтях завистливого рока,
Он был не властен над собой;
Ни жить не мог он одиноко,
Ни заодно брести с толпой…
И думал я: — «поэт! — больное
Дитя!.. Ужель в судьбе твоей
Есть что-то злое, роковое,
Неодолимое!..»

С тех пор прошло не мало дней;
Я слышал от его друзей,
Что он в далекий путь собрался
И стал заметно веселей;
Но беспощадный рок дождался
Его на лестнице крутой
И сбросил…
‎Странный стук раздался…
Он грохнулся и разметался,
Изломанный, полуживой…

И огненные сновиденья
Его умчали в край иной.
Без крика и без сожаленья
Покинул он больной наш свет…
Его не восторгал он,— нет!..
В его глазах он был теплицей,
Где гордой пальме места нет,
Где так роскошен пустоцвет,
Где пойманной, помятой птицей,
Не веря собственным крылам,
Сквозь стекла потемневших рам,
Сквозь дымку чадных испарений,
Напрасно к свету рвется гений,—
К полям, к дубровам, к небесам…


1888, Яков Полонский, «Памяти В.М. Гаршина».



Погиб и он – когда тот слух к нам долетел,
Не верилось, и в страхе мы внимали,
Мысль отрывалась вдруг от мелких, пошлых дел,
От будничной заботы и печали;
«И он, и он погиб», – бледнея, мы шептали.
Нас ужас леденил нежданного конца;
И что-то пронеслось, и душу нам смутило,
И содрогнулися беспечные сердца
Пред этой новою открывшейся могилой...
Как будто все почувствовали вдруг,
Что слишком близки нам его мученья
И что недуг его – для всех родной недуг;
Как будто поняли мы сердцем на мгновенье
Последний вопль его предсмертных мук...
Зачем так много сил дала ему природа?
Ведь с чуткой совестью и страстною душой
Нельзя привыкнуть жить меж нас во тьме глухой...
И он страдал всю жизнь, не находя исхода,
Истерзан внутренней, незримою борьбой.
О, горе тем, кто в наше время
Проснулся хоть на миг от рокового сна, –
Каким отчаяньем душа его полна,
И как он чувствует тоски гнетущей бремя!
О, горе тем, кто смел доныне сохранить
Живую душу человека,
Кто не успел в себе сознанья задушить
И кто во прах не пал пред идолами века!
В нем скорбь за всех людей была так велика,
Что, нежным ландышем главу к земле склоняя,
На ниве жизненной он пал, изнемогая,
Как будто ядом «Красного цветка»
Была отравлена душа его больная...

Друзья, вот бесконечный ряд могил, –
Редеет круг бойцов... Не стало лучших сил.
Всё честное хороним мы послушно,
Но долго ли еще нам, братья, хоронить?..
Ведь жизнь теперь, как склеп, где так от трупов душно,
Что скоро нам самим нельзя в нем будет жить...

О, если правда в нас заглохла не совсем,
И голос совести еще не вовсе нем, –
Сюда, друзья, сюда на раннюю могилу!
Оплачем юные надежды и мечты...
Подавленную творческую силу,
Оплачем нежные, убитые цветы,
Мир отстрадавшему!.. Здесь, братья, мы сойдемся
Над гробом тесной, дружеской толпой
И в общей горести хотя на миг сольемся,
И прах его почтим горячею слезой.


1888, «На смерть Всеволода Гаршина», Дмитрий Мережковский.



Это фрагмент портрета Всеволода Гаршина работы Ильи Репина 1884 года. В год 25-летия памяти писателя Корней Чуковский записал в своем дневнике:

Приехал из «Русской Молвы» сотрудник — расспросить Илью Ефимовича о Гаршине. Но И. Е. ему ничего не сказал, а когда сотрудника увлекла Наталья Борисовна и дала ему свою статейку, И. Е. за столом сказал: — Помните, К. И., я вас в первое время — в лавке фруктовой — все называл «Всеволод Михайлович». Вы ужас как похожи на Гаршина. И голос такой мелодический. А знаете, как я с ним познакомился? Я был в театре — кажется, в опере — и заметил черного южанина — молодого — думаю: земляк (у нас много таких: мы ведь с ним из одной губернии, из Харьковской), и он на меня так умильно и восторженно взглянул; я подумал: должно быть, студент. Потом еще где-то встретились, и он опять пялит глаза. Потом я был в Дворянском собрании (кажется), и целая группа подошла юношей: позвольте с вами познакомиться, и он с ними. — Как же ваша фамилия? — Гаршин.
— Вы Гаршин?!?
Так мы с ним и познакомились.
(март, 1913)


?

Log in

No account? Create an account