Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

2 октября. Александр Грин

ЕРОШКА

I
Ерошка ходил всегда в длинной рубахе без пояса и считался мужиком слабоумным, лядащим. Вихры рыжих волос, смешно торчавших из-под маленького, приплюснутого картуза, придавали его одутловатому, веснушчатому лицу выражение постоянного беспокойства и нетерпения. Глаза у него были голубые, загнанные, а бородка белесоватая и остроконечная.

Впрочем, особенно его не трогали и, если когда дразнили - то так, мимоходом, скорее по привычке, без того особенного, злобного упорства, каким отличается русский человек. Даже прозвище Ерошки было "блажной", а не
"чудной". Ерошка не задумывался. Капризы его были не сложны и заключались, с одной стороны, в какой-то необыкновенно длинной и хитрой дудке, сделанной им самим; с другой - в любви к скандалам и происшествиям. Удивительно, что сам он был нрава смирного, но страшно любил смотреть всякую драку, буйство, даже грызню собак. О драках он мог говорить долго и обстоятельно, размахивая руками и захлебываясь от восторга.
- Ка-эк двинет! Ка-эк двинет, братец ты мой! - говорил он, прищелкивая языком. - Зуб выхлеснул, - добавлял он, помолчав. - Скулу всю разворотил!
Разговор переходил на другое; о драке уже забывалось, но вдруг Ерошка вставлял, снова и неожиданно:
- Себе лоб раскровянил!
На дудке он играл больше весной, забравшись куда-нибудь в огород, между кучей сухого навоза и кустом репейника. Сидел на корточках, свистел заунывно и нескладно, часто останавливаясь и прислушиваясь к тихим вечерним отголоскам, полным мирной грусти и жалобы. Бежали мальчишки, покрикивая:
- Ерошка-дергач!
Он, вероятно, не слыхал их. Случалось, что какой-нибудь, особенно назойливый парень, перегнувшись через изгородь и ухарски заломив шапку, начинал подвывать пьяным голосом, но и тогда Ерошка ограничивался одним
кратким замечанием:
- Будя забор подпирать! Брысь, нечистая!

II
Хозяйство у Ерошки было маленькое, нищенское. Но когда умерла жена, один сын ушел на заработки, а другой в солдаты, Ерошка не голодал и даже изредка пьянствовал. Жила с ним еще одна девочка, сирота; ей было тринадцать лет и звали ее Пашей.
Когда Ивана брали на службу, - Ерошка плакал, ставил свечи угодникам. Более всего он был огорчен тем, что не успел женить сына и теперь оставался без работников, что было тяжело, особенно летом. Со службы Иван писал часто и слезливо, просил денег, а однажды сообщил, что произведен в унтеры и имеет две нашивки. Это было написано его собственным, ужасным почерком на открытке, изображавшей какого-то великолепного гвардейца в ярком, цветном мундире, с красными погонами и белым околышем. У гвардейца были розовые, круглые щеки. Открытку эту Иван предупредительно заклеил в конверт и послал заказным, чтобы не затерялась.
Ерошка рассматривал картинку очень долго, улыбаясь и щурясь собственным, новым мыслям. В грязной, закопченной избе появилось яркое, маленькое пятно, полное какой-то бодрой радости, знак неизвестной жизни,
связанной с городом и со всеми туманными представлениями Ерошки о службе, блеске и музыке.
Ерошка был чрезвычайно доволен. Он поднес картинку к окну, рассмотрел ее на свет и вдруг, неожиданно, прослезился, растерянно мигая покрасневшими веками. Потом схватил шапку и кинулся вон из избы, к кабатчику, постоянному чтецу деревенской корреспонденции. К вечеру гвардеец был рассмотрен всей деревней, одобрен и запачкан многочисленными прикосновениями.
Картинка разбудила в Ерошке новую страсть. Часами он выпытывал у мужиков, побывавших на службе, все тонкости обмундировки и строевой службы, которые неуклюжего парня делают ловким молодцом. Быть может, он носил в сердце мечту о новом сыне, прекрасном, как Иван-царевич, в лаковых сапогах, удачливом и навсегда освободившемся от забитой деревенской жизни, с ее непосильной работой и смертельной тоской.
Он вдруг точно что-то понял и, поняв, глубоко затаил в себе. Лицо его постепенно приняло оттенок кроткого достоинства и невинного хвастовства. В минуты же одиночества он крепко и тяжело стал задумываться над тем, как живут "там", откуда приходят письма с картинками.

III
Наступила осень. В ближайшем уездном городе начались маневры, и в деревне, где жил Ерошка, остановилась на ночлег рота солдат.
Это были все плохо одетые люди, с усталыми и раздраженными лицами. В избе Ерошки ночевали четверо. Он ухаживал за ними, бормоча что-то себе под нос, тормошил девчонку, гонял ее то на погреб, то к соседям - выпросить кусок сахара для "воинов". А когда солдаты наелись и напились, и задымились махорочные цигарки, Ерошка, откашлявшись, приступил к беседе. Ухмыльнувшись и бегая глазами из угла в угол, он нерешительно произнес:
- А што, служивые... дозвольте вас эстак, примерно...
- Дозволяем, папаша! - сказал бойкий парень, с глазами навыкате. - Ежели угостить нас хочешь, то это солдатам завсегда полезно. Эй, братцы! - повернулся он к остальным, - вот хозяин нас водочкой обнести хочет. Угощаешь, что ли, старик?
- Денег нету, - забормотал Ерошка, - вот истинный бог - нетути... Я бы кавалерам с полным удовольствием... Сам пью, намедни четверть втроем вылакал, прости господи! Вот дела-то каки. А нет денег, вот поди ж ты!
- Сыновья есть? - спросил строгий унтер. - Чай, кормить бы должны.
- Сын-то служит у меня, - с гордостью заявил Ерошка. - Ундером. Когда посылаю ему, когда нет. Денег нетути.
- А где он служит? - спрашивал унтер.
- Где служит-то? Надысь, в Баке... В Баку его спровадили. У моря, бают. Другое-от сын с подрядчиками путается, на заработках... непутевый, вишь ты, слова не напишет. Да-а... Ундер, батюшка, весь, как есть, в полном облачении. Старается. А намеднись патрет прислал - ерой, право слово! Такой леший - как быдто и не похож совсем.
- А ну, покажь! - заинтересовался бойкий солдат. - Покажь!
Ерошка вспыхнул, заволновался и принялся старательно шарить за пазухой, отыскивая драгоценную картинку. Через минуту она очутилась в руках солдат, переходя от одного к другому. Ерошка сидел и молчал, выжидательно задерживая дыхание.
- Так разве это портрет? - пренебрежительно сказал унтер. - Это, братец ты мой - открытое письмо. Понял? Печатают их с разными картинками, а между протчим - и нашего брата изображают.
Ерошку взяло сомнение.
- Ой ли? - недоверчиво спросил он, скребя пятерней лохматый затылок.
- Ну, вот еще. Говорят тебе! И я такую могу купить, все одно, трешник она стоит!
- Вре?!
Солдаты зычно расхохотались.
- И чудак же ты, как я погляжу! - через силу вымолвил унтер, задыхаясь от смеха. - Кака нам корысть тебе врать?
Ерошка виновато улыбнулся и заморгал. Потом взял картинку из рук унтера и начал ее пристально разглядывать, стараясь вспомнить лицо сына, каким оно было три года назад.
Солдаты зевали, чесались и лениво перекидывались короткими фразами. В мозгу Ерошки неясно плавали отдельные человеческие черты лиц и фигур, виденных им в течение жизни, но лицо сына ускользало и не давалось ослабевшей памяти. Его не было, и как ни усиливался старик, а вспомнить сына не мог. Сын был рыжий, - это он твердо помнил, а здесь, на картинке, молодец как будто потемнее, да и усы у него черные.
Солдаты завозились, укладываясь спать. Маленькая лампа коптила, освещая потемневшие бревна стен. Шуршали тараканы, ветер дребезжал окном. Ерошка лежал уже на полатях, свесив вниз голову, и думал.
- Вспомнил! - вдруг сказал он твердо и даже как будто с некоторым неудовольствием. - Вот она, штука-то кака! Ась?
- Чего ты? - осведомился сонный унтер, закрываясь шинелью.
- Сына вспомнил, - засмеялся Ерошка. - Теперича как живой он.
- Спи, трещотка, - огрызнулся один из воинов. - Ночь на дворе.
- Я удавиться хотел, - просто заявил Ерошка, болтая в воздухе босыми ногами. - Скушно мне это жить, братики. Ванька-то мне пишет: того нет, того нет, табаку нет, пишша плоха... А я думаю - где это врать приобык? Сам,
гляди, как раздобрел, белый да румяный, что яблочко во Спасов день. Врешь, - думаю, - всего у тебя довольно, не забиждают. Жисть твоя, - думаю, - сыр да маслице. Девки тоже, чай, за ним бегают. А теперь в голову ударило: ежели эта морда не твоя, на письме-то, может, и в самом деле худой да заморенный? Я, братики, погожу давиться-то, все хоть целковый когда ни-на-есть, от меня получит. А со службы придет - беспременно удавлюсь. Потому - скушно мне стало.
Ерошка умолк, зевнул во весь рот, перекрестился и стал укладываться.


Александр Грин «Ерошка», впервые - газета "Маяк", 1908, 2 октября.
Tags: 1908, 2, 2 октября, 20 век, Александр Грин, октябрь, тексты
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • 7 декабря. Арсений Голенищев-Кутузов

    Так жить нельзя! В разумности притворной, С тоской в душе и холодом в крови, Без юности, без веры животворной, Без жгучих мук и счастия любви,…

  • 7 декабря. Двухсотлетние стихи

    МЩЕНИЕ ЛЮБОВНИКА Эпод XV Ночь длилась, и луна златая Сияла меж подруг своих, Когда, о Лида! прижимая Меня в объятиях твоих Сильней, чем…

  • 6 декабря. Инна Лиснянская

    Оттого ль, что мороз, все пути серебря, Знать не знает про холод вины, Не могу я себя оторвать от себя И взглянуть как бы со стороны,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments