Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

20 октября. На пути к Темным аллеям

Из сочинений Ивана Бунина.


1905:
20 октября (Одесса).
Ушел от Буковецкого рано утром. Сыро, туманно. Идут кухарки, несут провизию, говорят, что теперь все везде спокойно. Но к полудню, когда мы с Куровским хотели пойти в город, улицы опять опустели. С моря повсюду плывет густой туман. Возле дома Городского музея, где живет Куровский, – он хранитель этого музея, – в конце Софийской улицы поставили пулемет и весь день стучали из него вниз по скату, то отрывисто, то без перерыва. Страшно было выходить. Вечером ружейная пальба и стучащая работа пулеметов усилилась так, что казалось, что в городе настоящая битва. К ночи наступила гробовая тишина, пустота. Дом музея – большой, трехэтажный – стоит на обрыве над портом. Мы поднимались днем на чердак и видели оттуда, как громили в порту какой-то дом. Вечером нам пришло в голову, что, может быть, придется спасаться, и мы ходили в огромное подземелье, которое находится под музеем. Потом опять ходили на чердак, смотрели в слуховое окно, слушали: туман, влажные силуэты темных крыш, влажный ветер с моря и где-то вдали, то в одной, то в другой стороне, то поднимающаяся, то затихающая пальба.

1917:
20 октября. Десять с половиною часов вечера. Прочел статью из «Русской мысли» какой-то Глаголевой: «Раб (Бенедиктов), Эллин (Щербина), Жрец (Фет)». Наивная дурочка.
Критики говорят о поэте только то, что он им сам надолбит.
«Любовь — высшее приближение к духовности» — правда ли это?
Вчера прошел слух (от Лиды), что хотят громить Бахтеяровых. Стал собирать корзину в Москву. Потом поехал с Верой в Измалково отправлять. Погода дивная. Кричал на Веру дорогой — нехорошо! Коля рассказывал, как солдат Федька Кузнецов разговаривал с офицерами, что охраняют бахтеяровское имение, — на «ты» и т.д.
Когда вчера Вера ходила на почту в Измалково, я сидел ждал, всходила раскаленная луна, возле нее небо мрачное, темное. Нынче ездили с Колей в Предтечево — говорить по телефону в Елец с комиссаром о въезде в Москву (наш телефон все портят). День поразительный. Дали на юге в светлом тумане (нет, не туман). Были в потребиловке (мерзко!), в волости. Воззвания правительства на стенах. О, как дико, как не связано с жизнью и бесполезно!
Что за цвета были леса, когда мы возвращались! Щербачевка (дубовая) светло-коричневая, поляны (березы) — еще есть грязное золото, Скородное — не умею определить.
Десять часов вечера. Густой туман — вот неожиданно! Не выхожу, что-то опять горло.
В Предтечеве возле потребиловки встреча с девицами Ильиными. Леля сказала, что на «Среде» Зилов читал на меня пародию. Гадина!
Читаю «Волхонскую барышню» Эртеля. Плохо. Мужицкий язык по частностям верен, но в общем построен литературно, лживо. И потом, эта тележка, ныряющая по грязи, лукавая пристяжная, и заспанный мальчик, ковыряющий в носу... Никогда не скажет: «надел пальто», а всегда — «облачившись в пальто».

Два из четырёх стихотворений, опубликованных 20 октября 1919 года в газете "Южное слово" (Одесса):

ВОЛНЫ

Смотрит на море старый Султан
Из сераля, из окон Дивана:
В море – пенистых волн караван,
Слышен говор и гул каравана:
«Мы зеленые, в белых чалмах,
Мы к Стамбулу спешим издалека, –
Мы сподобились зреть, падишах,
И пустыню и город пророка!»
Понимает укоры Султан
И склоняет печальные вежды…
За тюрбаном белеет тюрбан,
И зеленые веют одежды.

19 сентября 1917

***

Чалма на мудром – как луна
С ее спокойствием могильным.
Луна светла и холодна
Над Ак-Сараем, жарким, пыльным.
Что для нее все наши дни,
Закаты с горестным изаном
И эти бледные огни
В гнезде скалистом и туманном!

1907

Рассказ, давший название книге, Иван Бунин завершил 20 октября 1938 года, идея его названия пришла от строчек стихотворения Николая Огарёва "Обыкновенная повесть" :

[Error: Irreparable invalid markup ('<span [...] roman",>') in entry. Owner must fix manually. Raw contents below.]

<p dir="ltr">Из сочинений Ивана Бунина. </p><lj-cut text=""><p dir="ltr"><br>1905: <br>20 октября (Одесса). <br><span style="color: #8d068f;"><i><b>Ушел от Буковецкого рано утром. Сыро, туманно. Идут кухарки, несут провизию, говорят, что теперь все везде спокойно. Но к полудню, когда мы с Куровским хотели пойти в город, улицы опять опустели. С моря повсюду плывет густой туман. Возле дома Городского музея, где живет Куровский, – он хранитель этого музея, – в конце Софийской улицы поставили пулемет и весь день стучали из него вниз по скату, то отрывисто, то без перерыва. Страшно было выходить. Вечером ружейная пальба и стучащая работа пулеметов усилилась так, что казалось, что в городе настоящая битва. К ночи наступила гробовая тишина, пустота. Дом музея – большой, трехэтажный – стоит на обрыве над портом. Мы поднимались днем на чердак и видели оттуда, как громили в порту какой-то дом. Вечером нам пришло в голову, что, может быть, придется спасаться, и мы ходили в огромное подземелье, которое находится под музеем. Потом опять ходили на чердак, смотрели в слуховое окно, слушали: туман, влажные силуэты темных крыш, влажный ветер с моря и где-то вдали, то в одной, то в другой стороне, то поднимающаяся, то затихающая пальба.</b></i></span> <br></p><p dir="ltr">1917: <br><span style="color: #060e9c;"><i><b>20 октября. Десять с половиною часов вечера. Прочел статью из «Русской мысли» какой-то Глаголевой: «Раб (Бенедиктов), Эллин (Щербина), Жрец (Фет)». Наивная дурочка. </b></i><br><i><b>Критики говорят о поэте только то, что он им сам надолбит. </b></i><br><i><b>«Любовь — высшее приближение к духовности» — правда ли это? </b></i><br><i><b>Вчера прошел слух (от Лиды), что хотят громить Бахтеяровых. Стал собирать корзину в Москву. Потом поехал с Верой в Измалково отправлять. Погода дивная. Кричал на Веру дорогой — нехорошо! Коля рассказывал, как солдат Федька Кузнецов разговаривал с офицерами, что охраняют бахтеяровское имение, — на «ты» и т.д. </b></i><br><i><b>Когда вчера Вера ходила на почту в Измалково, я сидел ждал, всходила раскаленная луна, возле нее небо мрачное, темное. Нынче ездили с Колей в Предтечево — говорить по телефону в Елец с комиссаром о въезде в Москву (наш телефон все портят). День поразительный. Дали на юге в светлом тумане (нет, не туман). Были в потребиловке (мерзко!), в волости. Воззвания правительства на стенах. О, как дико, как не связано с жизнью и бесполезно! </b></i><br><i><b>Что за цвета были леса, когда мы возвращались! Щербачевка (дубовая) светло-коричневая, поляны (березы) — еще есть грязное золото, Скородное — не умею определить. </b></i><br><i><b>Десять часов вечера. Густой туман — вот неожиданно! Не выхожу, что-то опять горло. </b></i><br><i><b>В Предтечеве возле потребиловки встреча с девицами Ильиными. Леля сказала, что на «Среде» Зилов читал на меня пародию. Гадина! </b></i><br><i><b>Читаю «Волхонскую барышню» Эртеля. Плохо. Мужицкий язык по частностям верен, но в общем построен литературно, лживо. И потом, эта тележка, ныряющая по грязи, лукавая пристяжная, и заспанный мальчик, ковыряющий в носу... Никогда не скажет: «надел пальто», а всегда — «облачившись в пальто».</b></i></span> </p><p dir="ltr">Два из четырёх стихотворений, опубликованных 20 октября 1919 года в газете "Южное слово" (Одесса): </p><p dir="ltr"><span style="color: #0b5437;"><i><b><span style="font-size: 1.4em"></b></i><i><b><u>ВОЛНЫ</u></b></i><i><b> </b></i></p><p dir="ltr"><i><b>Смотрит на море старый Султан </b></i><br><i><b>Из сераля, из окон Дивана: </b></i><br><i><b>В море – пенистых волн караван, </b></i><br><i><b>Слышен говор и гул каравана: </b></i><br><i><b>«Мы зеленые, в белых чалмах, </b></i><br><i><b>Мы к Стамбулу спешим издалека, – </b></i><br><i><b>Мы сподобились зреть, падишах, </b></i><br><i><b>И пустыню и город пророка!» </b></i><br><i><b>Понимает укоры Султан </b></i><br><i><b>И склоняет печальные вежды… </b></i><br><i><b>За тюрбаном белеет тюрбан, </b></i><br><i><b>И зеленые веют одежды.</span></b></i> </p><p dir="ltr">19 сентября 1917 </p><p dir="ltr"><i><b><span style="font-size: 1.4em">*** </b></i></p><p dir="ltr"><i><b>Чалма на мудром – как луна </b></i><br><i><b>С ее спокойствием могильным. </b></i><br><i><b>Луна светла и холодна </b></i><br><i><b>Над Ак-Сараем, жарким, пыльным. </b></i><br><i><b>Что для нее все наши дни, </b></i><br><i><b>Закаты с горестным изаном </b></i><br><i><b>И эти бледные огни </b></i><br><i><b>В гнезде скалистом и туманном!</span></b></i> </p><p dir="ltr">1907</span> <br></p><p dir="ltr">Рассказ, давший название книге, Иван Бунин завершил 20 октября 1938 года, идея его названия пришла от строчек стихотворения Николая Огарёва "Обыкновенная повесть" : <span style="text-align: justify; color: rgb(0, 0, 0); line-height: 30px; font-family: Georgia, "Times New Roman", Times, serif; font-size: 18px; background-color: rgb(255, 255, 255);">«</span> <b><i><span style="color: rgb(166, 4, 207);"><span style="text-align: justify; line-height: 30px; font-family: Georgia, "Times New Roman", Times, serif; font-size: 18px; background-color: rgb(255, 255, 255);">Кругом шиповник алый цвел / Стояла тёмных лип аллея…</span></span></i></b><span style="text-align: justify; color: rgb(0, 0, 0); line-height: 30px; font-family: Georgia, "Times New Roman", Times, serif; font-size: 18px; background-color: rgb(255, 255, 255);">».</span><span style="line-height: 21.77px;">Между прочим, сам Бунин отдавал предпочтение другому названию для сборника - "Шиповник".</span> </p><p dir="ltr"><b><i><span style="color: rgb(112, 28, 186);"><span style="text-align: justify; line-height: 30px; font-family: Georgia, "Times New Roman", Times, serif; font-size: 18px; background-color: rgb(255, 255, 255);">В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами. На козлах тарантаса сидел крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, серьезный и темноликий, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик военный в большом картузе и в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником, еще чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; подбородок у него был пробрит и вся наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди военных в пору его царствования; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый .</span></span> </i></b></p><p dir="ltr"><b><i><a href="http://www.bunin.org.ru/library/temnye-allei/temnye-allei.htm"><u><span style="color: rgb(34, 86, 181);"><span style="text-align: justify; line-height: 30px; font-family: Georgia, "Times New Roman", Times, serif; font-size: 18px; background-color: rgb(255, 255, 255);">Когда лошади стали, он выкинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голенищем и, придерживая руками в замшевых перчатках полы шинели, взбежал на крыльцо избы...</span></span></u></a></i></b> </p><p dir="ltr"><span style="line-height: 21.77px;">И еще, думаю, будет интересно сравнить написанное русским нобелевским лауреатом с воплощением в игре Лидии Федосеевой-Шукшиной и Владислава Стржельчика с постановке Александра Белинского в фильме 1982 года "Два голоса". Посмотрите! В фильме эта новелла идет первой и длится четверть часа.</span> <br></p><p dir="ltr"><a href="https://www.youtube.com/watch?v=nU0AJudA9ms">https://www.youtube.com/watch?v=nU0AJudA9ms</a> </p></lj-cut><p></p>
Tags: 1905, 1917, 1919, 1938, 20, 20 век, 20 октября, Иван Бунин, видео, дневники, кино нашего времени, классика, октябрь, стихи, тексты
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments