Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

2 ноября. Пара стихов и

дневниковая запись о событиях в Москве 2 ноября 1917 года:

Москва моя, Москва моя, горящая
Полуночными заревами дикими,
Воистину смятенно предстоящая
Сокрытому за огненными ликами –
Чем тучу отведешь грозоочитую?
Какою правдой перед ней оправишься?
Чем ризу убелишь ты неомытую,
Когда по жизни, в малый час, преставишься?
Полмира смертью заново чеканилось,
Писалась кровью славы повесть трудная –
Чужим богам служила ты и кланялась,
Москва моя преславная, пречудная.
Земля твоя на части разрывалася,
Палимая, зоримая, распятая –
Ты на помин ее расторговалася,
Москва моя, Москва моя богатая.
Твоих детей тела лежат неубраны.
На суд, на суд с ней, мертвые, восстанете!
Она считала стали той зазубрины,
Она смотрела, страшные ли раны те.
Ей, Господи, суди нас не по истине
И не по делу нашему повинному –
По милости суди – не нашей, инственней,
Иначе не спастися ни единому.
Оставь Москве – ей свой позор избыти ли? –
Не для ради красы ее великия,
А для ради погоста и обители,
И древности, и святости толикия,
Для малых сих – не сделай гнева меру им,
Но чашу милосердия бездонною –
Для тех, для трех ли праведников – веруем,
Что на Москве они, ей обороною.


2.XI.1917, Вера Меркурьева
.



Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь — и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди


Повыползли из каменных подвалов
На улицы. Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля...
К полудню стали собираться кучки.
Глазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считали. Длинные хвосты тянулись
У лавок. Проволок обрывки висли
Над улицами. Битое стекло
Хрустело под ногами. Желтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небритых. И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утро.
А между тем уж из конца в конец,
От Пресненской заставы до Рогожской
И с Балчуга в Лефортово, брели,
Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
Иные узелки несли под мышкой
С убогой снедью: так в былые годы
На кладбище москвич благочестивый
Ходил на Пасхе — красное яичко
Съесть на могиле брата или кума...

К моим друзьям в тот день пошел и я.
Узнал, что живы, целы, дети дома,—
Чего ж еще хотеть? Побрел домой.
По переулкам ветер, гость залетный,
Гонял сухую пыль, окурки, стружки.
Домов за пять от дома моего,
Сквозь мутное окошко, по привычке
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
Живет столяр. Необычайным делом
Он занят был. На верстаке, вверх дном,
Лежал продолговатый, узкий ящик
С покатыми боками. Толстой кистью
Водил столяр по ящику, и доски
Под кистью багровели. Мой приятель
Заканчивал работу: красный гроб.
Я постучал в окно. Он обернулся.
И, шляпу сняв, я поклонился низко
Петру Иванычу, его работе, гробу,
И всей земле, и небу, что в стекле
Лазурью отражалось. И столяр
Мне тоже покивал, пожал плечами
И указал на гроб. И я ушел.

А на дворе у нас, вокруг корзины
С плетеной дверцей, суетились дети,
Крича, толкаясь и тесня друг друга.
Сквозь редкие, поломанные прутья
Виднелись перья белые. Но вот —
Протяжно заскрипев, открылась дверца,
И пара голубей, плеща крылами,
Взвилась и закружилась: выше, выше,
Над тихою Плющихой, над рекой...
То падая, то подымаясь, птицы
Ныряли, точно белые ладьи
В дали морской. Вослед им дети
Свистали, хлопали в ладоши... Лишь один,
Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,
Присел на камень, растопырил руки,
И вверх смотрел, и тихо улыбался.
Но, заглянув ему в глаза, я понял,
Что улыбается он самому себе,
Той непостижной мысли, что родится
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
И слушает в себе биенье сердца,
Движенье соков, рост... Среди Москвы,
Страдающей, растерзанной и падшей, —
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
С бессмысленной, священною улыбкой.
И мальчику я поклонился тоже.

Дома
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
Что на столе скопились за неделю,
И сел работать. Но, впервые в жизни,
Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы»

В тот день моей не утолили жажды.

20 мая — 1 июня 1918, Владислав Ходасевич «2-го ноября».



Иван Бунин, из дневника 1917-го года:

2 ноября. Заснул вчера поздно — орудийная стрельба. День нынче особенно темный (погода). Остальное все то же. Днем опять ударило в дом Казакова. Полная неизвестность, что в Москве, что в мире, что с Юлием! Два раза дежурил.
Народ возненавидел все.
Положение нельзя понять. Читал только «Социал-демократ». Потрясающий номер! Но о событиях нельзя составить представления. Часов с шести вечера стрельбы из орудий, слава Богу, чтобы не сглазить, что-то не слышно.
Одиннадцать часов вечера. Снова два орудийных удара.
Tags: 1917, 1918, 2, 2 ноября, 20 век, Вера Меркурьева, Владислав Ходасевич, Иван Бунин, дневники, классика, ноябрь, стихи
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • В день рождения Корнея Чуковского (1882 - 1969)

    песенки и стихи. КОТАУСИ И МАУСИ Английская песенка Жила-была мышка Мауси И вдруг увидала Котауси. У Котауси злые глазауси И злые-презлые…

  • 31 марта. Самуил Маршак

    ОГНИ НАД МОСКВОЙ Ракеты летят, как цветные мячи, Взметенные смелым ударом, И вновь исчезают в московской ночи Уже догоревшим пожаром... На…

  • 31 марта. Игорь Юрков

    четыре стихотворения 1926 года: * * * Синий свет так сух и одинаков, А уже недалеко весна, Пахнущая красками и лаком Чуть зеленоватая луна.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments