?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
3 мая. Евгений Евтушенко
I am
vazart
В этот майский день 1959 года Евтушенко лично познакомился с Борисом Пастернаком, читал ему свои стихи, из которых Одиночество больше всего понравилось кумиру.


ОДИНОЧЕСТВО

Как стыдно одному ходить в кинотеатры
без друга, без подруги, без жены,
где так сеансы все коротковаты
и так их ожидания длинны!
Как стыдно -
   в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то в этом есть порочное...
Мы,
одиночества стесняясь,
                  от тоски
бросаемся в какие-то компании,
и дружб никчемных обязательства кабальные
преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются -
в одних все пьют да пьют,
              не образумятся.
В других все заняты лишь тряпками и девками,
а в третьих -
    вроде спорами идейными,
но приглядишься -
        те же в них черты...
Разнообразные формы суеты!
То та,
то эта шумная компания...
Из скольких я успел удрать -
                     не счесть!
Уже как будто в новом был капкане я,
но вырвался,
   на нем оставив шерсть.
Я вырвался!
   Ты спереди, пустынная
свобода...
   А на черта ты нужна!
Ты милая,
   но ты же и постылая,
как нелюбимая и верная жена.
А ты, любимая?
      Как поживаешь ты?
Избавилась ли ты от суеты;
И чьи сейчас глаза твои раскосые
и плечи твои белые роскошные?
Ты думаешь, что я, наверно, мщу,
что я сейчас в такси куда-то мчу,
но если я и мчу,
   то где мне высадиться?
Ведь все равно мне от тебя не высвободиться!
Со мною женщины в себя уходят,
                       чувствуя,
что мне они сейчас такие чуждые.
На их коленях головой лежу,
но я не им -
      тебе принадлежу...
А вот недавно был я у одной
в невзрачном домике на улице Сенной.
Пальто повесил я на жалкие рога.
Под однобокой елкой
    с лампочками тускленькими,
посвечивая беленькими туфельками,
сидела женщина,
   как девочка, строга.
Мне было так легко разрешено
приехать,
   что я был самоуверен
и слишком упоенно современен -
я не цветы привез ей,
                а вино.
Но оказалось все -
            куда сложней...
Она молчала,
    и совсем сиротски
две капельки прозрачных -
                две сережки
мерцали в мочках розовых у ней.
И, как больная, глядя так невнятно
И, поднявши тело детское свое,
сказала глухо:
     "Уходи...
           Не надо...
Я вижу -
   ты не мой,
         а ты - ее..."
Меня любила девочка одна
с повадками мальчишескими дикими,
с летящей челкой
    и глазами-льдинками,
от страха
    и от нежности бледна.
В Крыму мы были.
      Ночью шла гроза,
и девочка
   под молниею магнийной
шептала мне:
"Мой маленький!
       Мой маленький!" -
ладонью закрывая мне глаза.
Вокруг все было жутко
           и торжественно,
и гром,
  и моря стон глухонемой,
и вдруг она,
   полна прозренья женского,
мне закричала:
     "Ты не мой!
            Не мой!"
Прощай, любимая!
         Я твой
            угрюмо,
               верно,
и одиночество -
     всех верностей верней.
Пусть на губах моих не тает вечно
прощальный снег от варежки твоей.
Спасибо женщинам,
     прекрасным и неверным,
за то,
что это было все мгновенным,
за то,
что их "прощай!" -
         не "до свиданья!",
за то,
что, в лживости так царственно горды,
даруют нам блаженные страданья
и одиночества прекрасные плоды.

1959



Третьим днем мая 1994 года датировано в книге стихов "Моё самое-самое" стихотворение "Цензура равнодушием":

Не стоит ждать народного "спасибо".
Просторен гроб, когда в нем ни цветка.
Плевками смоют грязь, когда спесиво
плюют на крышку гроба свысока.

Но все же лучше ненависть и зависть,
чем занятость сгребаньем в свой совок,
чем тайно под ладонью рты раззявить
лишь для того, чтоб заглотнуть зевок.

Была цензура схожая с удушьем.
Она казалась изгнана взашей,
но вот пришла цензура равнодушьем
и в чем-то оказалась пострашней.

Как мы себя обкрадываем сдуру,
поскольку с приснопамятных времен
народ имеет ту литературу,
которую заслуживает он.

Подзаросли тайгой дремучей уши.
Литература русская, прости.
Нас не казни... За наше равнодушье
ответным равнодушием не мсти.


3 мая 1994, Евгений Евтушенко.