?

Log in

No account? Create an account
I am

vazart


Блог Владимира Азарта

Каждый день творения


Previous Entry Share Next Entry
Пара стихов-4
I am
vazart
Борис Чичибабин, Наум Коржавин.


ВОСПОМИНАНИЕ

Ты помнишь ли, мой ангел строгий,
в кого я двадцать лет влюблен,
какой возвышенной дорогой
мы шли на мыс Хамелеон?

Как мы карабкались по кручам,
то снизу вверх, то сверху вниз,
в краю пустынном и горючем
на этот самый чертов мыс,

как в тихой бухте при заливе
мы отдыхали в добрый час,
меж тем как тучи грозовые
ползли прямехонько на нас,

как шли назад путем хорошим,
еще сухие до поры,
робея, что поэт Волошин
нас видит со своей горы,

как напрягалась туча злая
и капли падали уже,
пытаясь выжить нас из рая,
где столько радости душе,

а мы в качающемся дыме
под надвигающейся тьмой
между овсами золотыми
бежали весело домой,

как в темных молний пересверке
под шум дождя и моря шум
мы прятались с тобой в пещерке,
где поместиться только двум,

и под разверзшеюся твердью
нас тихо полнила любовь
друг к другу, к миру и к бессмертью
в сокрытой выси голубой.

Куда ушли, куда поделись,
ярмо вседневности неся,
тот день, тот путь, тот мир в дожде весь,
каких нам век забыть нельзя?

Да не осилит сила вражья
и да откликнемся на зов
свободы, радости, бесстрашья
меж золотящихся овсов!


май-июнь 1984, Борис Чичибабин.




ДЖОН СИЛЬВЕР                                                  *- Президент Бостонского университетаСильвер
Подражание английской балладе

Забыть я это не смогу —
    хоть всё на свете прах.
Был за морями МГУ,
    а Гарвард — в двух шагах.
Была не сессия ВАСХНИЛ —
    церковный строгий зал,
Где перед честными людьми
    Джон Сильвер речь держал.

Был честен зал, добро любил,
    пришёл за правду встать.
Но, словно сессия ВАСХНИЛ,
    хотел одно — топтать.
Шли те же волны по рядам,
    был так же ясен враг.
Ну, в общем, было всё как там…
    А впрочем, нет, не так.
Здесь — честно звали злом добро,
    там — знали, кто дерьмо.
Там был приказ Политбюро,
    а здесь — всё шло само.
Само всё шло. В любви к добру,
    в кипенье юных сил
Был втянут зал в свою игру
    и в ней себя любил,
И, как всегда, сразиться он
    был рад со злом любым.
Но главным злом был Сильвер Джон,
    стоявший перед ним.

Джон худощав был, сухорук,
    натянут, как стрела,
Но воплотил для зала вдруг
    всю власть и силу Зла.
Джон точен был и прав кругом,
    но зал срывался в крик.
Не мог признать, что зло не в том,
    в чём видеть он привык.
И злился в такт его словам,
    задетый глубоко.
Не мог признать, что зло не там,
    где смять его легко.
За слепоту вступался он
    из жажды верить в свет.
Хоть на него был наведён
    незримый залп ракет.
Хоть, как всегда, с подземных баз,
    из глубины морей
Следил за ним недобрый глаз,
    глаз родины моей.
О, этот глаз… Он — боль моя
    и знак глухой беды.
В нём след обманов бытия,
    сиротство доброты.
В нём всё, чем жизнь моя ярка,
    всё, что во мне своё:
Моя любовь, моя тоска
    и знание моё.
Всё испытал я: ложь и сталь,
    узнал их дружбы взлёт…
И знанью равная печаль
    в душе моей живёт.

Но залу был сам чёрт не брат,
    и плыл он по волне,
Как плыли много лет назад
    и мы в своей стране.
И я, доплыв, на зал глядел
    и жизни был не рад.
Казалось: дьявол им вертел —
    мостил дорогу в ад.
И всё сияло — вдоль и вширь
    в том буйстве светлых сил,
И «пидарас», борец за мир,
    плечами поводил.
И рёв стоял. И цвёл Содом.
    И разум шёл на слом.
И это было всё Добром.
    И только Сильвер — Злом.

Но Джон стоял — и ничего.
    А шторм на приступ шёл,
И волны бились об него,
    как о бетонный мол.
Стоял и ту же речь держал.
    И — что трудней всего —
Знать в этом рёве продолжал,
    что знал он до него.
Геройство разным может быть.
    Но есть ли выше взлёт,
Чем — то, что знаешь, не забыть,
    когда весь зал ревёт?
А я сидел, грустил в углу, —
    глядел на тот Содом.
Был за морями МГУ,
    а Гарвард — за окном.
Но тут сплелись в один клубок
    и Запад, и Восток.
Я был от Гарварда далёк
    и от Москвы далёк.

Тогда в Москве сгущался мрак.
    Внушались ложь и страх,
И лязг бульдозерных атак
    ещё стоял в ушах.
И, помня сессию ВАСХНИЛ,
    храня святой накал,
Там кто-то близкий мне любил
    за честность этот зал.
А может, любит и сейчас,
    сияньем наделив.
Так всё запутано у нас,
    так нужен светлый миф.
Знать правду — неприятный труд
    и непочётный труд.
Я надоел и там и тут,
    устал и там и тут.
Везде в чести — чертополох,
    а нарушитель — злак.
И голос мой почти заглох —
    ну сколько можно так?

Но только вспомнится мне Джон,
    и муть идёт ко дну,
И долг велит мне встать, как он —
    спасать свою страну.
Да, мне!.. Хоть мне и не избыть
    побег в сии края,
Я тоже в силах не забыть
    того, что знаю я.
И вновь тянуть, хоть жив едва,
    спасительную нить —
Всем надоевшие слова
    банальные твердить.
Твержу!.. Пусть словом не помочь,
    пусть слово — отметут.
Пусть подступающую ночь
    слова не отведут.
Но всё ж они, мелькнув, как тень,
    и отзвучав, как шум,
Потом кому-то в страшный день
    ещё придут на ум.
И кто-то что-то различит
    за освещённой тьмой…
Так пусть он всё-таки звучит,
    приглохший голос мой.


8 января — 22 мая — 3 июня 1988, Наум Коржавин