Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

7 марта. Александр Росков

СТИХИ ИЗ ДУРДОМА

1
Тихий поезд вёз меня в психушку.
Ночь стояла в матовом окне.
Я лежал, уткнувши нос в подушку,
фас и профиль отвернув к стене.
Натянув до шеи одеяло,
делал вид, что сплю или дремлю.
Самого же так и подмывало
встать, соорудить себе петлю,
удавиться в тесном туалете -
на хрен мне она, такая жизнь!...
Но сопровождающий в ответе
за меня - попробуй, удавись!
Он глядит совиными глазами
в мой затылок. Он здоров, лобаст.
Я заплачу горькими слезами -
удавиться всё равно не даст.
Так без сна, без слов, без диалога
ехали мы до конца пути.
Кончилась железная дорога.
Он сказал угрюмо: "Выходи".
Утро было серым. У вокзала
стыла молчаливая толпа.
Красное полотнище свисало
с чёрной лентой - с белого столба.
Дрожь и слабость чувствуя в коленках,
я спросил толпу тихонько: "Кто?"
"Константин Устинович Черненко"*, -
объяснило длинное пальто.
Подкатила резвая карета
с красной полосою по бокам,
"Кто тут псих?" - спросили строго. "Этот!" -
ткнула больно в бок меня рука.
"Залезай! Давай-давай! Моментом!
Ну-ка подсобите, молодцы..."
* * *
Ветер забавлялся с чёрной лентой,
взад-вперёд мотал её концы.


- - -
* К.У. Черненко был в должности Генсека ЦК КПСС один год и умер 11.03.85 г.


2
Брёл апрель по задворкам России.
Был закат неестественно глуп.
Шли толпою душевнобольные
На танцульки в дурдомовский клуб.

Шли вприпрыжку, с весельем на лицах,
С разговором, с маханием рук.
Пузырилась печать психбольницы
На коленях поношенных брюк.

Возле клуба семейства грачёвы
Воевали на сучьях берёз.
В клубе пела А.Б.Пугачёва
Про большое количество роз.

Все смотрели на шум и на драку.
Сигареты дымились по ртам.
Между тем из другого барака
Привели начепуренных "дам".

И усилился звук радиолы.
Кто-то крикнул:"Вперёд, дураки!"
Зашуршали по желтому полу,
Не вплетаясь в мотив, каблуки.

Закружились, задвигались пары.
Шевеленьем наполнился клуб.
И стояли у стен санитары,
Не снимая улыбочек с губ.

На дворе пахло снегом прогорклым.
И грачи продолжали войну.
...Брёл апрель по российским задворкам,
По помойкам, по самому дну...

3
Вечер тот был необычно хмурым.
Четверо играли в домино,
пятый - он - стоял, смотрел понуро
в низкое туманное окно.

Видимо, творилось что-то с пятым.
Вот прошёлся по палате он,
тяжело вздохнул, ругнулся матом,
двери распахнул и вышел вон.

Пусто было в длинном коридоре…
Он с крыльца спустился, а потом
осмотрел промокший узкий дворик:
никого! И скрылся за углом.

Где-то там нашёл он проволОку,
подышал, как в вечность, в пустоту
и в сырой кладовке пищеблока
под своей судьбой подвёл черту.

Утром санитары безразлично
мертвеца достали из петли,
и, прикрыв простынкой, в морг больничный,
как предмет ненужный, унесли.

На постели, где он спал, сменили,
как и полагается, бельё.
И одну из тех пяти фамилий
вычеркнули прочь – в небытиё…

4
Больничных ёлок тощие верхушки
стряхнули в рыхлый снег остатки сна.
И к нам, на территорию психушки,
обычным днём нагрянула весна.

Пришла. И заразила оптимизмом
не до конца разбитые сердца
шести мужчин, больных алкоголизмом
в курилке, у барачного крыльца.

И светел день, и солнце щедро греет.
Под ним и женский нежится барак,
а от него - там люис* с гонореей -
две девушки несут помойный бак.

Низвергнув содержимое в помойку
и руки вытирая о халат,
та, что смелее, выкрикнула бойко:
-Эй, алкаши! Кто куревом богат?

Один из нас, в годах, серьёзный дядя,
обиженный до глубины души,
со злобой исторгает:"Ах, вы, ****и!
Какие мы вам, падлам, алкаши?!"

Девчата, оскорблённые без меры,
злосчастный бак за ручки снова взяв,
ушли под покровительство Венеры,
ни слова больше так и не сказав.

А дядя "Беломор" зубами тискал,
а в нём во всю кипел скандальный пыл,
как будто мы скатились низко-низко,
но кто-то там ещё и ниже был...

*люис - сифилис

5
Над моими избой и берёзой
Прогремели, протопали грозы.

Пробрели, прошуршали метели,
И опять небеса просветлели.

Надо мной же с аванса, с получки –
Ни одной, даже маленькой, тучки.

А коптил же я небо, бывало,
Аж ошмётками сажа летала!

Докоптился до края, до чуда –
Вкруг меня лишь пустая посуда.

Ни надежды, ни денег, ни хлеба,
Только чёрное, в копоти, небо.

От петли заскорузлой, от смерти
Увели меня, грешного, черти.

Я очнулся в местах незнакомых
У ворот сумасшедшего дома.

Там пришёл ко мне разум, и даже
Смыл я с сердца и копоть, и сажу.

И домой, к деревенским старухам
Воротился, воспрянувший духом.

Тут, где корень отцовского рода,
Прожил я тридцать два с лишним года.

В этом возрасте некий Илюша
Бил и ставил на печке баклуши,

Слушал странников дивные речи,
Да в окошко поглядывал с печи,

Да вынашивал думы благие
На дорогу из Мурома в Киев.

Время оно далёко-далече,
Но пока ещё топятся печи.

Вот и я на печи процветаю,
Тоже думы благие питаю.

Сон, бывает, на печке приснится,
Что гремлю не в деревне – в столице,

Сплю, тщеславные тешу мыслишки:
«Там меня напечатают в книжке!»

Просыпаюсь как после наркоза –
Всё на месте – изба и берёза,

Стол на месте и тумбочка тоже,
И я сам на привычном мне ложе.

И на месте надежды благие
На дорогу из «Мурома в Киев»…


1987 – 2010 г.г.


7 марта 2010 года, Александр Росков, Roscov

Примечание.
Из автобиографической повести Александра Роскова "В ночь с пятницы на понедельник" (2004 г.):

Дурдом... То есть психбольница номер два. Сюда я попал после неудавшегося любовного романа. Неудача эта была щедро залита спиртным, настолько щедро, что после выхода из алкогольного штопора я услышал потусторонние голоса, обещавшие вырезать мою печёнку и съесть её, еще теплую, на моих глазах.
И вот – «палата № 6»... Первую ночь по прибытии я кантовался на полу за дверью из железных прутьев. Лампочка под потолком горела до утра. Привели меня сюда, когда обитатели палаты, человек шесть, уже спали на своих железных койках, и только утром я смог по-настоящему рассмотреть общество, в которое попал. Оно было не из приятных – тупые лица с ничего не выражающими глазами. Один такой толстый тип подошел ко мне и равнодушно сообщил:

Ленин родился в апреле,
Когда расцветает земля,
Когда позабыты метели
И в рощах цветут тополя...

Нас выпустили из палаты – умыться и оправиться. В умывальнике, в барачном коридоре толпились обитатели других палат – с такими же сомнабулическими лицами. Вскоре две женщины в белых халатах принесли бачки с завтраком и поставили их на край длинного стола – коридор барака служил заодно и столовой. Знаток стихов о Ленине подошел к ним и одним движением руки скинул с себя штаны: мужская плоть в крайне возбуждённом состоянии предстала перед взорами женщин. Я думал: сейчас произойдёт нечто. Но одна из представительниц прекрасного пола равнодушно сказала занявшемуся онанизмом у всех на глазах придурку:
-Кузя, иди мой руки, а то жрать не получишь.
«Вот это попал так попал», - подумал я про себя и поник буйной головушкой...
Через три года Межиров, познакомившись с моим «дурдомовским» циклом стихов, спросил:
-Вы читали ветхозаветную Книгу Иова?
-Да, - кивнул я, и мы без дальнейших слов поняли друг друга...
Да, всякое было в моей жизни. Что ж, как любил говорить мой покойный дядя Александр Иванович Воронин: «жизнь, она такая - и по миру находишься, и с нищими поспишь».
Tags: 2004, 2010, 21 век, 7, 7 марта, Александр Росков, дневники, март, стихи, стихи нашего времени
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments