Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Category:

В день памяти А.Н. Скрябина-5

Завершаю свой "скрябинский марафон".
Из дневников Сергея Прокофьева:

1910:
15 февраля. Случилось так, что я ехал в Москву в одном поезде с С. И. Танеевым. И скандал: я ехал во втором классе, а он в третьем. Было очень стыдно. Я, положим, всё время сидел у него, и он был так любезен, что удерживал меня до половины первого. И нельзя себе представить, сколько полезных сведений он мне дал за эти пять часов. Под конец он сам увлёкся и прочёл целую лекцию по теории композиции и оркестровке, и о рисунке музыкальном, и о приёме писать вариации, словом, в несколько часов дал мне в десять раз больше, чем Витоль и Лядов в полтора года. В Москве я успел побывать у него ещё два раза. Соната и «Лебедь» понравились весьма, Этюды меньше, к Симфоньетте он отнёсся довольно холодно. И опять дал кучу интересных сведений по теории композиции. Вот у кого-бы учиться!

Но самое интересное — это мой визит к Скрябину. Танеев дал мне письмо к нему и я, забрав своё переложение, отправился. Когда я шёл, то волновался, но был доволен и думал, что потом не раз буду вспоминать этот момент.

Скрябин жил в особняке, принадлежащем Кусевицкому. Когда я переступил порог, то почувствовал себя «тоже джентльменом» и перестал волноваться. Я боялся одного: что Скрябина нет дома, тем более, что это было на другой день после его концерта. Но лакей успокоил меня. Я попросил лакея передать письмо, сказав, что жду ответа. В письме С. И. Танеев рекомендовал меня «молодым композитором и пианистом из Петербурга», переложившим «Божественную поэму», и просил просмотреть переложение, «чем премного обяжете искренне преданного вам...» и пр.
Через минуту выбежал Скрябин, такой маленький, щупленький, изящный. У него было удивительно хорошенькое лицо, все его фотографии в сто раз хуже, — чудные глазки, тонкие черты и какое-то особенное гениальное очарование. Только зачем-то морщинки под глазами и желтоватый teint, — впрочем, может после вчерашнего вечера. Я всё время любовался им, хотя по тону моего разговора он едва ли мог заметить это.
Скрябин в нерешительно-вопросительной позе остановился внизу лестницы. Я сделал несколько шагов навстречу и назвал свою фамилию. Скрябин назвал свою и мы поздоровались.
— Видите, я сейчас никак не могу... мы собрались к нашим родственникам... — сказал он. — Не можете ли вы придти, например, завтра?
— К сожалению, это будет очень трудно, потому что сегодня я уезжаю в Петербург.
Однако скоро выяснилось, что шестнадцатого или семнадцатого Скрябин сам приедет в Петербург, и тогда я должен буду позвонить к нему по телефону в гостиницу Мухина.
— А может, я остановлюсь и не у Мухина. Тогда Глазунов будет знать мой адрес.
— Глазунов болен.
— Может, уже выздоровел?
— Едва ли. Я уехал из Петербурга третьего дня, и ничего ещё не говорили о его выздоровлении.
— Как же он болен, когда двадцатого он должен дирижировать мою Симфонию! — наивно вырвалось у Скрябина.
Я наклонился к моей папке, которая лежала рядом на стуле, и вытащил оттуда моё переложение. Папка, в которой было много посторонних нот, была претолстая, а вытащил я оттуда тоненькую тетрадку.
— Только-то?! — с удивлением воскликнул Скрябин.
— Я переложил пока первую часть.
Скрябин стал перелистывать ноты.
— Если хотите, то пусть ноты пока останутся у вас, — сказал я.
— А у вас только один экземпляр?
— Один.
— Нет, тогда я не возьму. Ещё как-нибудь потеряются.
— Ну как же...
— Нет, нет. Вы знаете, что вышло с переложением Конюса? Конюс послал его в Лейпциг, а по дороге оно пропало. И пришлось всё переделывать заново.
— Хотя, пожалуй, и я предпочту сразу уж сыграть вам лично.
Мы начали прощаться.
— Так когда же прикажете позвонить к вам по телефону?
— Да я думаю так, числа семнадцатого.
— Хорошо. Да не проще ли будет, если вы, когда вам будет свободно, позвоните ко мне, № 237-61. Бронницкая, 7?
— Конечно.
Скрябин записал номер и адрес, очень любезно распрощался и я ушёл.
Перелистывая ноты, Скрябин заметил: трудность переложения заключается в том, чтобы всё звучало и, вместе с тем, было очень прозрачно.
Когда я вышел, было три часа. Поезд шёл в семь. С моим визитом к Скрябину кончилось всё интересное в Москве, и меня потянуло в Петербург. Я был несколько опечален, что просмотр рукописи откладывается, но очарован вниманием гениального маэстро. Я отправился к Глиэрам, у которых остановился, собрался и уехал в Петербург.


26 февраля.

Кстати о Скрябине. Перед поездкой в Москву я видел его два раза, беседовал с ним, сидел вместе на репетиции, опять был очарован, но показать моё переложение не удалось. Маэстро, у которого исполнялись сразу две симфонии, метался как угорелый с репетиции на другую и выбрать свободное время не смог. Тем и кончилось: я уехал в Москву, а он — заграницу.



1914:
13 октября.
…разыгрывал 6-ю Сонату Скрябина. Сегодня я её играл во второй раз. В её гармонии есть очень тонкий аромат, изысканность и аристократизм. Такое мнение для меня самого ново, ибо к последним сонатам Скрябина я до сих пор относился скептически…

1916:
14 апреля. Год смерти Скрябина. Боровский играл по обыкновению отлично. Особенно удалась ему 6-я Соната. Я её до сих пор мало знал. Но теперь она мне доставила большое удовольствие. …

1917:
апрель:
… Четырнадцатого был на концерте из произведений Скрябина в память двух лет его смерти. И странная вещь: пришёл я туда со второго акта «Китежа», и после ужасов татарского набега прелюдии Скрябина мне показались такими нейтральными, такими ненужными и бледными, что я невыносимо скучал и заинтересовался только к концу концерта, к 7-й и 9-й сонате.

1925:
3 марта. Концерт Боровского. 9-я Соната Скрябина. Столько времени не слышал Скрябина — и последние впечатления были, кажется, что он чужд, поэтому интересно было себя проверить. Во-первых, блестяще сделано (и Боровский очень чётко сыграл). Во-вторых, очень интересная картина какого-то мистического устремления с касанием эротики и каких-то тёмных сил, устремления, которые достигают судорог. А затем — бессилие и утомлённая послушно-мечтательная печаль: результат как эротики, так и нервно-направленной мистики. В третьих, я возвращусь к моему парадоксальному утверждению: не Стравинский, а Скрябин — национальный композитор, ибо Скрябин отрезал целую русскую эпоху — увлечения теософией, сплетённой с эротикой, взлётами, утончением и утомлением. А Стравинский? То, что он использовал народные темы ещё не делает его обязательно национальным. То, что его больше любят заграницей, чем в России, большой grief его национальности. И — оставляя этот вопрос нерешённым — ему всегда будет большой угрозой, что он не настоящий русский, а такой русский, каким хочет изобразить русского француз!

23 мая. Я давно сбился, как стал писать вчерне.
Концерт Кусевицкого …
Затем был «Экстаз» Скрябина, который я давно не слышал и теперь прослушал, кроме некоторых мест, не без удовольствия — за что в меня будут бросать камнями, так как мало кто теперь любит Скрябина. Я считаю, что это временно.



4 ноября.
...
После концерта приём у Нобелей. Я много говорил с Добровейном, который очень мил, много рассказывал забавного. Вспоминали мой инцидент с Рахманиновым; после смерти Скрябина исполнение Рахманиновым 5-й Сонаты; я: «Сергей Васильевич, вы всё-таки очень хорошо сыграли Сонату». Негодование Рахманинова. Но Добровейн сказал, что с Алчевским, который обожал Скрябина, вышло ещё хуже: во время исполнения Рахманиновым 5-й Сонаты (но не в Петербурге, а в Москве) Алчевский так бесился, что его прямо держали за фалды; по окончании он всё-таки вырвался, помчался к Рахманинову и сказал: «Вот, Сергей Васильевич, я радуюсь, что я не композитор, а то умру я — и какой-нибудь осёл её вот так же исковеркает». Его увели друзья в предотвращении скандала.



1926:
28 января.
Сегодня Кусевицкий репетировал ещё 3-ю Симфонию Скрябина. Я не понимаю, почему современный Париж, во главе со Стравинским и Дягилевым, ругает Скрябина, считая увлечение им — дурного вкуса модой. Пускай у Скрябина много нескладностей, пускай его программность и философствование делают часто его музыку чуждой, но всё же и огульное отрицание его есть, по-моему, тоже дань моде: у Скрябина замечательный мелодический дар, большое контрапунктическое чутьё, много красивых гармоний (но не тогда, когда он делается рабом своих гармоний), а всё это делает из него настоящего большого композитора, к которому надо относиться с большим респектом, чем Стравинский.


1929:
26 января.
...
Играл 4-й Концерт Рахманинова, 2-й Метнера, «Поцелуй феи» Стравинского. У Рахманинова хороша побочная партия, остальное довольно мёртво. Удивительно, как эти три композитора усохли на пятом десятке. К ним надо ещё прибавить Глазунова. Четыре больших русских композитора, которым надо было, как Скрябину, умереть в сорок три года. Впрочем, Стравинский слишком шустрый покойник: подождём его хоронить.
Tags: 1910, 1914, 1916, 1917, 1925, 1926, 1929, 20 век, 27, 27 апреля, Александр Николаевич Скрябин, Сергей Прокофьев, апрель, день памяти, дневники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments