Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

100 лет со дня рождения Давида Самойлова

Этот пост составлен по выборочным дневниковым записям, сделанным поэтом в день своего рождения, и по его  стихам промежуточных лет.

1944:
1 июня. Мне двадцать четыре года. Для поэта это слишком много. Безудержная летняя гроза завершает мой двадцать третий год. Лес под Овручем.


1945:

В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Вот когда припомнились друзья!
Вот когда пошли терзать разлуки!
Вспомнили про души – ведь нельзя,
Чтоб всегда натянуты, как луки.

И куда помчится мой двойник
Через все пределы ожиданья?
С кем он в шесть часов после войны
Побежит на первое свиданье?

Он устал… Иных давно уж нет…
Камни у разбитого Рейхстага…
В тишину, как лекарь в лазарет,
Ночь идет, не замедляя шага.

Кислой медью крыши зеленя,
Ночь идет в просветы стен без стекол.
Медный труп зеленого коня
Скалится, поваленный на цоколь.

Здесь в тиши накрыт наш скромный стол.
Шесть часов… Мы празднуем победу.
Но никто на праздник не пришел.
Те, кого позвал бы я к обеду,

Где они, поэты и друзья!
Кто убит, а кто пропал без вести.
А который, может быть, как я
Пьет коньяк в проклятом Бухаресте.

Трудно в тишине дышать и жить…
И сосед сказал, вздохнув глубоко:
– Может, этот праздник отложить —
Здесь ведь до Парижа недалеко…



1948:

РАДУГА

Шел дождь. И дождь ей не мешал. Она одним концом
На плечи каменной горы легла, как коромысло,
Потом, полнеба охватив сияющим полукольцом,
Черпнув морской воды, над тучами повисла.

Казалось, из морских глубин забил фонтан живой,
И кровь из отворенных жил внезапно запылала.
Кругом толпились облака, и радуга, как верховой,
Переметнулась через них и крепко оседлала.

Шел дождь. Светился дождь. Насквозь пронизанный зарей,
Переливался, трепетал, почти лишенный веса.
А радуга была за ним и вспыхивала над горой.
И колыхалась перед ней прозрачная завеса.


1948, Перец Маркиш, перевод Давида Самойлова



1957:
1 июня. Сегодня мне тридцать семь лет. Вечером пришли Яков, Сергей, Безыменские, Рая, Тимофеев с Тушновой, Женя Ласкина, Грибановы, Лунгины. Приятно, мило посидели.
Вышел пятый номер «Москвы». По существу, первая моя публикация. Передавали мне добрый отзыв Заболоцкого.
Мартынов утверждает, что ничего не знал о моей вечере. Борис, впрочем, говорил, что он знал, но был болен. Мартынову что-то во мне не нравится, что-то раздражает.
Масса всякой работы. Кажется, начал входить в колею. Объелся суетой и прочим.
Во мне нет идеи «греха» и потому нет стремления к «очищению». Мое очищение — это труд и знание. «Грех» для меня не то, что запрещено какими-либо нормами, а лишь то, что приносит вред, горе другому человеку или людям вообще.
Моральное это то, что полезно людям, аморальное то, что вредно им. Других норм нет, а если и есть, то они лишь вредны человеку, искажают его человеческую сущность, создают уродливый характер, предрассудки.
Наше общество судорожно хватается за старые нормы морали. А они, по существу, разрушены. Адюльтер, например, морален или аморален лишь постольку, поскольку он приносит счастье или горе кому-либо.


1960:

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.
Я любил, размышлял, воевал.
Кое-где побывал, кое-что повидал,
Иногда и счастливым бывал.

Гнев меня обошёл, миновала стрела,
А от пули — два малых следа.
И беда отлетала, как капля с крыла;
Как вода, расступалась беда.

Взял один перевал, одолею второй,
Хоть тяжёл мой заплечный мешок.
Что же там, за горой? Что же там — под горой?
От высот побелел мой висок.

Сорок лет. Где-то будет последний привал?
Где прервётся моя колея?
Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.
И не допита чаша сия.


1964-1965:

Весь лес листвою переполнен.
Он весь кричит: тону! тону!
И мы уже почти не помним,
Каким он был семь дней тому.

Как забывается дурное!
А память о счастливом дне,
Как излученье роковое,
Накапливается во мне.

Накапливается, как стронций
В крови. И жжет меня дотла —
Лицо, улыбка, листья, солнце.
О горе! Я не помню зла!


1966:
1 июня. День моего рождения.
Человек тридцать наехало на Николину: Копелевы, Левитанские, Шура, Лева Безыменский, Симисы, Лена, Лунгины, Игорь Александрович, наш Виктор Фогельсон, Леша Симонов и т. д.


1968 (в год событий в Чехословакии):
1 июня. Происходящее вокруг неминуемо сказывается на нравственном состоянии общества. Происходит отчуждение и очерствение.


1970:

В воздухе есть напряженье
Солнечной грубой зимы.
Может быть, это – бесснежье
Остро почуяли мы.

То, что замыслено где-то,
Осуществляется в нас:
Перемещение света
И уплотнение масс.

Наши бессмертные души
Зреют не в нас, а вовне.
И, загораясь снаружи,
Перегорают во мне.


1969 – 1 июня 1970


1975:

Служенье памяти!
Из добровольных уз
Ты всех прочней и бескорыстней
И, может, выше, чем служенье муз,
И славы горше и завистней.

Служенье тем, кто был насильно уведен
По оглушенным лестничным площадкам,
И зал подъезда, сотрясавший дом,
Грядущего был слабым отпечатком.

Я десять лет был нем. И двадцать глух.
Но слышал выстрелы подъездной двери.
Скрежещущий стартер, как ключ тюремный, сух —
Не плач, а он обозначал потери.
Служенье тем, кто был отправлен в никуда
И запропал без вести, —
Оно превыше прочих уз, когда
В нем память есть,
                               но нету мести.

Я думаю порой средь тишины,
Теперь уже не безглагольной,
Что — память! — мы тобой отомщены,
Твоею мукой добровольной.


1976 (в Пярну):
1 июня. День рождения впервые за многие годы вдали от друзей. Леонид, Рафик. Мне всегда приятно поселяться. Можно ли здесь жить?

1980:

Тебе свою судьбу вручил навек,
И, как бы ни была судьба печальна,
Меня не отлучит любой навет
И то, что изначально и случайно.

Суть назначенья моего проста,
И к этому мне нечего добавить:
Во имя зла не разжимать уста
И лишь тебя благословлять и славить.


Не позднее января 1980


1986:

EXEGI

           Воздвиг я...
           Гораций

Если бы я мог из ста поэтов
Взять по одному стихотворенью
(Большего от нас не остаётся),
Вышел бы пронзительный поэт.

Тот поэт имел бы сто рождений,
Сто смертей (и даты от и до),
Было б сто любовных наваждений,
Ревностей и ненавистей сто.
Сто порывов стали бы единым!
Споров сто поэта с гражданином!
Был бы на сто бед один ответ.
Ах, какой бы стал поэт прекрасный
С лирой тихою и громогласной!
Был бы он такой, какого нет.

Он тому, что время возвещало,
В строках вещих не дал бы истлеть.
И всё то, что память возвращала,
Мог бы навсегда запечатлеть.

Гений роковых сороковых,
И пятидесятых полосатых,
И шестидесятых дрожжевых,
И загадочных семидесятых,
И восьмидесятых межевых!..

Не запятнан завистью и ложью,
Не произносящий слов пустых...
Почиталось бы за честь к подножью
Гения сложить свой лучший стих.

Памятник ему нерукотворный
Я воздвиг бы, и дорогой торной
Стала бы народная тропа.
А на нём я выбил бы слова:

«Да прославятся Кирилл, Мефодий,
Пётр, и Павел, и Борис, и Глеб...
Монумент единому в ста лицах...
Знаменитому во всех столицах...»

Но, конечно, замысел нелеп.


1986


1987:
1 июня. Весь день народ. День рождения. Саша, Лена и Сережа. Гена. Городницкие, Гердты, Мара Ульянова, Витя Фогельсон. Сидели до часу.

1989 (последние стихи):

Писем напишу пяток,
Лягу и умру.
Знай сверчок свой шесток –
Хватит жить в миру.
Но умру не насовсем
И не навсегда.
Надо мною будет сень,
А над ней звезда.
Над звездою будет Бог,
А над Богом свет.
А над светом голубок
Посреди планет.
А над голубем цветок,
А в цветке пчела,
Что опустит хоботок
.............................

12 декабря 1989


Это последние, незаконченные стихи Давида Самойлова. Они положены на музыку Сергеем Никитиным.
Tags: 1, 1 июня, 1944, 1945, 1948, 1957, 1960, 1965, 1966, 1968, 1970, 1975, 1976, 1980, 1986, 1987, 1989, 20 век, Давид Самойлов, Сергей Никитин, аудио, день рождения, дневники, июнь, стихи, стихи нашего времени, юбилей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments