Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

3 июля. Из писем

Андрея Платонова жене летом 1927 года


МАША!
Я получил открытку и письмо. Еще раньше получения - я послал тебе письмо на Алушту. Зачем ты прислала 6 рублей? Мне никогда денег не присылай - я сам справлюсь. Завтра пошлю Вам с Таткой немного на гостинцы и фрукты и расплачусь со всеми долгами в окончательный расчет. По некоторым я уже расплатился.

Наверно, в Крыму тебе понравится. Главное мое беспокойство - землетрясения. Никто не знает, будут ли они или нет. Главное - во время землетрясений - не быть в здании или у скал и в море. Скала может деформироваться и задавить человека, море «вздохнет» на берег так, что погребет под собой людей, и т. д. Смотри, Мария! Если будет тревожно или землетрясение повторится - выезжай
в Москву.


Не забудь то, за чем ты поехала - отдохнуть. Я знаю, что там есть разврат (в большей степени, чем обычно предполагают), к тебе, наверно, пристают и т. д. Это на курортах было всегда. Я не верю - и это невозможно, - что тебе удастся остаться совершенно чистой в такой клоаке. Но все-таки не забудь своего отдыха. Что Тот ужасен (ты пишешь) - понятно: он устал ведь с дороги. Но что он вспомнил в С<имферопо>ле о нашем дворе - это знаменито!

Я живу плохо (не в материальном смысле - это пустяки). А так очень скучно и дурно мне. Жизнь моя свелась совсем к примитиву: служба и дом. <...> Но одиночество мне страшно - так я привык
бессознательно иметь рядом с собой тебя. Я говорю искренно. Я увижу тебя очень нескоро. Мне предстоит переплыть до тебя океаны трудностей. Ты ведь знаешь, как трудно в Москве всё дается.
Самое тяжелое - без тебя мне плохо работается. И так пусто и уныло в Москве.
<...>
Я работаю. Иногда меня питает энергия остервенения, чтобы выбраться на чистую независимую воду жизни. Главное - независимую. Очень мне тяжело зависеть от всех случаев. Это отчасти гадко. Но какая стерва со мной поступала хорошо? Я совсем не хочу быть «общеполезным» работником, я хочу быть покойным и счастливым (форменное мещанство!). Всё это я знаю - и дешевкой меня не возьмешь.
Пишу о нашей любви. Это сверхъестественно тяжело. Я же просто отдираю корки с сердца и разглядываю его, чтобы записать, как оно мучается. Вообще, настоящий писатель это жертва и экспериментатор в одном лице. Но не нарочно это делается, а само собой так получается. Но это ничуть не облегчает личной судьбы писателя - он неминуемо исходит кровью. Как всё грустно, однако, Мария!

Завтра я получаю книжку1 (вышлю тебе сразу), через месяц-два будет другая и т. д.
В Совкино мне говорят, что на мои вещи нельзя писать рецензий, а надо писать целые исследования и т. д. - до того, дескать, они хороши. Отчасти это преувеличено, но всё же каждому должно быть лестно. А я бы многое отдал, чтобы поспать с тобою ночку. Вот какое животное твой муж! И ничто сейчас меня не утешает. Вот доказательство: книжку я мог получить в субботу, а я не пошел в «Мол<одую> гв<ардию>», а пошел после службы купаться. Не было никакого интереса разглядывать свою книжку без тебя. От тебя же не было писем, и я решил, что тебе тоже вся эта музыка неинтересна, - и купался, глядя на Кремль.
Ты от меня далека и невозможна. Сейчас читал свои стихи. Предполагаю издать их<...>

Помнишь ты такой отрывок:

Помню я, в тоске воспоминанья,
Свежесть влажной девственной земли
И небес дремучее молчание,
И всю прелесть милую вдали.
Но чем жизнь страстней благоухала,
Чем нежней на свете красота,
Тем жаднее смерть ее искала
И смыкала певшие уста.
2

Меня это тронуло нынче больше, чем когда я писал эти строки.

Вот что самое страшное в человеке - когда его люди не интересуют и не веселят и когда природа его не успокаивает. Т. е. - когда он погружен весь в свою томящуюся душу. Так обстоит у меня. Сегодня - воскресенье - ездил к аэродрому, должны быть мотоциклетные гонки, но не состоялись. Я пешком дошел почти до Серебряного бора. И ничто меня не тронуло, не успокоило и не обрадовало. Природа отстала от меня. Легко понять - почему, но говорить неохота.
Все равно без самоубийства не выйдешь никуда. Смерть, любовь и душа – явления совершенно тождественные. Это ты знаешь и без меня хорошо. Брошу об этом. Но я не знаю, как дождаться тебя, - так долго еще ты там будешь. Я не хочу тебя ни учить, ни просить - не умею, и человека ничему настоящему научить нельзя.
Только не лги мне (об этом ты меня все просишь). Знаешь, ложь как-то выходит, т<ак> ск<азать>, «нелитературно» - ее всегда учуешь, а иногда и просто нечаянно узнаешь. А ты солжешь мне обязательно. Что-то есть в тебе, против чего я всегда протестовал, - ложь, замаскированная лучше правды. Тебя, особенно в последние годы, стали сильно интересовать и мужчины, и многое другое, к чему раньше ты такого явного интереса не выказывала. Но ты так всегда позоришь меня за это, что я начинаю еще пуще верить в свою правоту.
Кончим об этом. Я не сумел просто сделать из жизни то, о чем мечтал в ранние годы. Перенесу то, что вышло из-под моих неумелых рук.
<...>
Опиши мне Крым. У тебя очень хороший стиль в письме из Симферополя, несмотря на то что ты писала его наспех. Вот так и пиши. Какое ощущение оставило море, какие горы, небо, воздух и весь инвентарь тамошней природы. Наверное, очень интересно и необъяснимо. Я отсюда ничего не могу себе вообразить. Что вы едите? Как Тотик встретил море? Как ты проводишь время (я спрашиваю это, чтобы вообразить тебя в Крыму).

И всё остальное. Мне всё будет любопытно. Ты знаешь, я нечаянно открыл принцип беспроводной передачи энергии. Но только принцип. До осуществления - далеко. Будет время - напишу статью в научный журнал. Маша, это захватывающая
задача, - страсть к научной истине не только не умерла во мне, а усилилась за счет художественного созерцания.
Я не гармоничен и уродлив - но так и дойду до гроба без всякой измены себе. Завтра ответ в Совкино о службе. Денег еще не получил. Получу - вышлю, они мне не нужны. Не дадут службы, поищу еще где-нибудь. Не найду - подыскиваю вам комнату и - в провинцию. Чем хуже, тем скорее будет легче.
Пиши мне всё, Машенька. На деле я никогда не был и не буду твоим врагом. А был только на словах.
Будьте живы и здоровы, поправляйтесь, берегите и не обижайте друг друга (Татка, стервец, слушай маму!) и помните своего старика
Андрея Платонова.



Примечания:

1 - "Епифанские шлюзы".

2 - полное содержание процитированного стихотворения:

Древний мир, воспетый птицами,
Населенный ветром и водой,
Озаренный теплыми зарницами,
Ты живешь во мне – как край родной.
Горный крик гремел навстречу утру,
И поток подножье мира мыл.
Не было равнины – яростно и круто
Обнажались лица материнских сил.
Помню я, в тоске воспоминанья,
Свежесть влажной девственной земли
И небес дремучее молчание,
И всю прелесть милую вдали.
Но чем жизнь страстней благоухала,
Чем нежней на свете красота,
Тем жаднее смерть ее искала

И смыкала певшие уста.

<1925–1926>
Tags: 1927, 20 век, 3, 3 июля, Андрей Платонов, дневники, июль, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments