Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

7 июля. Аркадий Аверченко

РАССКАЗЧИКИ

В купе вагона народу набилось очень много. Было это купе на четыре человека, а втиснулось в него одиннадцать.
Большая часть пассажиров разговаривала, но все о скучном: о каком-то ужиленном у кого-то подряде, о дороговизне дров, о помещике Иване Никанорыче, об огурцах.
Толстый рыжий господин с багровым лицом и выпученными глазами, попав в одну из пауз, шумно с хрипом вздохнул и предложил неожиданно:
- Ехать нам еще долго, а спать все равно неудобно... Давайте рассказывать какие-нибудь удивительные случаи, которые произошли с каждым. Это бывает интересно.
Все покосились на него пугливо и недоверчиво.
- Какие там еще истории, - скептически сказал отец дьякон, занявший лучшее место - у окна.
Поразил всех мужичонка, стоявший с узелком у притолоки и досель одинаково жарко и сочувственно принимавший все разговоры: и об огурцах, и об Иване Никанорыче, и о дровах...
- Ах, да и истории же бывают, братцы, - вдруг оживился он. - То есть такие, такие, что ну-ну... На ночь оно глядя и рассказывать будто страшно. Все бывает; но знаете, что произошло с кузнецом нашим Колесниченко? Кузнец он был, и такой хороший кузнец, что прямо и непонятно, - чего это он так?
- А что? - благожелательно спросил господин с рачьими глазами.
- Нечистое дело вышло, от черного. Постукивал себе он, постукивал в своей кузнице, и подковывал, и сверливал, и шипу тебе, и то и се, не без того, что по праздникам выпивал, - да вдруг с такой спокойной благородной жизни - пришел в избу - вдов он был - пришел, любезные вы мои, взял да и повесился. И гвоздь-то был евонной работы - вот оно какие дела!
- Ну чего уж тут такого, - покривился скептически дьякон. - Мало ли какого народу вешается - всего не перескажешь.
- Нешто я об этом! - всплеснул руками мужичонка и провел ладонью по бороде и усам.
Рыжеватые, выцветшие - они, от частого проведения ладонью слева направо, повинуясь мановению руки хозяина, - тоже раз навсегда приняли направление слева направо, так что получилась полная асимметрия растительности. - Рази я об этом? - повторил асимметричный мужичонка. - Действительно, мало ли нашего брата в петлю лезет? Виси себе на здоровье, коли так надо. Ему с горы видней. А только вышло с кузнецом в ту же ночь дело темное, нехорошее дело. Как, значит, он повесился днем, а мне в сумерки поехать занадобилось в Кузмичево, - в двух верстах от нас. За дугой к куму. Кум у меня там. Григорьем их звать. Ей-Бо-право! Поехал я себе и поехал. Только вертаюсь, а как кузнец на краю села, то глядь, а в евонной избе огонек мигает. Так сердце у меня и закатилось: надысь сам его с десятскими в волостную избу оттартал, а тут огонек, гляди-кось, мигает.
- Мигает? - переспросил рачий господин.
- Мигает! Кабы он еще там, в избе-то лежал, ну иное дело: а может, дьячок по нем читает - почем я знаю? Но раз его в волостное препроводили...
- Мигает? - качнул сочувственно головой рачий господин.
- Мигает. Так вот тебе как есть мигает. Я еду на чалой, а оно из окошечка тово...
- Мигает?
- Во-во. Прямо видно все совершенно беспрекословно.
- Мигает?
- Ай, и мигает же, - до чего мигает - прямо уму непостижимо, - воодушевился мужичонка чрезвычайно.
- Ведь это како дело, а? Мигает.
- Да может, то какой-нибудь знакомый его зашел за делом и огонек зажег? Аль бо вор?
- Может - и так, - вяло согласился вдруг погасший мужичонка.
Все неловко помолчали.
- Так мигает? - спросил снова добрый рачий господин - больше для мужичонкова одобрения.
- Мигает, - бестемпераментно пробормотал мужичонка, свеся голову.
Против дьякона сидела полная недурная собой дама с растрепанными белокурыми волосами, выбивавшимися из-под красной повязки, - какие любят себе делать во время путешествий все кокетливые дамы.
- Ну знаете, уважаемый крестьянин, - сказала она.
- Ваш рассказ оказался не на высоте. Ну что это: какие-то кузнецы, мигает.
- Мигает, - как эхо прошелестел "уважаемый крестьянин".
- Я не в восторге, - критически отметила дама.
- Из такого рассказа даже мой муж рассказа не сделает.
- А кто ваш муж? - спросил рачий господин, очевидно прочно принявший на себя обязанности добровольного конферансье.
- Мой муж? - Аркадий Аверченко.
Это было так неожиданно, что я только качнулся, будто меня сзади толкнули коленкой, но не нашелся что сказать.
- Неужели ваш муж - Аркадий Аверченко? - спросил оживившийся дьякон. - Ну как он, вообще?
- Ничего, спасибо.
- Все пишет?
- Пишет.
- Так-таки все пишет и пишет?
- Пишет.
- Мигает, - сказал задремавший было мужичонка.
- А какой он собой, этот Аверченко? - спросил я.
- Да такой, знаете... Среднего роста. И бородка Луи-Филипп.
- А как же я видел его фотографию без бороды, - удивился рачий конферансье.
- Да это у него бывает. Иногда сбреет, иногда отпустит. Вообще, со странностями.
- И пишет, говорите?
- То есть, знаете, сладу с ним нет. Как письменный стол увидит - затрясется весь... Он, впрочем, больше по ночам. Гора бумаги перед ним, слева бутылка коньяку, справа - рому. И как начнет писать - только держись. Слуги кругом мечутся, а он знай покрикивает:
"Перо свежее. Рому подлей. Чернил подлей". Верите ли, иногда в ночь до пяти раз доливали.
- Рому?
- Какое рому, - чернил. А допишет - сейчас же ко мне в спальню с пером в руке бежит: "Нинка, - кричит, - давай новую тему. Эту уже написал".
- Разве вы ему темы даете?
- Конечно, я. А кто ж?
- Однако приятно быть женой такого человека? - еще больше выпучив глаза, спросил конферансье.
- Ну знаете, не особенно. Врагу не пожелаю. В глубине души я обиделся, но промолчал. Господин с рачьими глазами давно уже чувствовал ревность к успеху, который имела "жена Аверченко". По его лицу было видно, что и он не прочь рассказать что-либо не менее удивительное. Для разгона еще раз спросил кроткого мужичка:
- Так мигает, говоришь?
- Ай, и мигает же...
- Глупости все это. Вот Париж такой город, что там не замигает. Да... Был со мной в Париже случай, что и до сих пор не могу опомниться. То есть свидетелем я был. Эйфелеву башню знаете?
Оказалось, знают все. Даже мужичонка видел на картине у сельского лавочника.
- Должно, высоченная гадина!
- Еще бы. По последним исследованиям до шестисот метров насчитывается. Иду это я однжды по уличке, вот как раз сбоку Эйфелевой башни. Вдруг гляжу - на третьем пролете человек стоит... а это саженей семь - десять. Посмотрел вниз, перекрестился - да как сиганет вниз.
Дьякон уже схватился за голову и застонал, раскачиваясь.
- В лепешку?
- Вот тут-то и самое главное, - восторженно вскричал пучеглазый господин. - Не в лепешку, о. дьякон. Отнюдь не в лепешку. А летит это он, достигает благополучно земли, становится на ноги, отряхается и идет как ни в чем не бывало.
- Мигает, - захохотал мужичонка.
- Одначе... Одначе... - растерялся дьякон. - Эт-то что ж такое? Как же это можно? С этакой высоты? Да это невозможно.
- Говорю ж вам, сам видел, - с достоинством сказал пучеглазый.
Наступила минута неловкого молчания.
Сухой господин с желтым монгольским лицом и редкими волосиками на усах, не произнесший доселе ни слова и стоявший около мужичка (только им обоим и не было места), - вдруг шагнул к пучеглазому, протянул ему руку и пожал, крепко, благодарно потрясая ее...
- В чем дело? - растерялся пучеглазый.
- За что это вы?
- Ах, я вам так благодарен, - серьезно заговорил желтый господин. - Видите ли, дело в том, что я и есть тот самый господин, который спрыгнул тогда с Эйфелевой башни. Но только мне никто никогда не верил, что было так удачно: "врете", говорят. Вы первый человек, который подтвердили.
Все застыли, ошеломленные; но я не такой человек, чтобы остаться в тени в то время, когда мой ближний так удачно выдвинулся.
Я встал, нагнулся к белокурой даме в красной повязке, схватил и даму, и повязку в объятья и стал осыпать поцелуями, приговаривая:
- Родная моя! Голубушка! Какая приятная встреча!.. Если бы десять человек спрыгнули с десяти Эйфелевых башен, это не вызвало бы такого шума и скандала, как то, что я сделал...
Дама вырывалась из моих цепких объятий, крича о защите, о. дьякон и рачий господин схватили меня за руки - превеселая была суматоха.
- Он сумасшедший, - кричал дьякон. - Это вы его Эйфелем своим с ума свели.
- Как он осмелился? Как? - визжала дама.
Я выпустил ее из объятий и сложил руки на груди, приняв осанку, полную спокойного достоинства:
- Скажите, господа, - спросил я. - Имеет право муж целовать свою жену?
- Оно-то имеет, конечно, - сердито сказал о. дьякон.
- Так то ж муж, а вы так, пришей кобыле хвост...
- Нет-с, не хвост. При вас ведь эта дама говорила, что она жена писателя Аркадия Аверченко?
- При нас! Слышали-с.
- Ну, а я и есть писатель Аркадий Аверченко. Так и в паспорте написано. Полюбуйтесь.
Никто ничего не понял, кроме человека, спрыгнувшего с Эйфелевой башни.
Тот пожал мне руку и шепнул одобрительно:
- Я высоко прыгнул, а вы еще выше. Ей-Богу, тут весело.
Дама, все еще дрожа от испуга и чего-то другого, что мелькало в ее растерянном взгляде, поправила прическу, растрепавшуюся от моих поцелуев, и сказала пучеглазому, которого считала, очевидно, товарищем по несчастью:
- Колонель, проводите меня в коридор. Тут душно. Они вышли. Мужичонка и прыгун заняли их места и облегченно вздохнули.
- Ажио ноги заныли, стоямши, ажио дергает их.
- Мигает? - засмеялся я.
- Во-во. А что, господин, серьезно свою бабу здеся встретили?
- Ты ж видел, как она обрадовалась. Я встал и вышел в коридор размяться. Голос дамы журчал:
- Нигде нет такой жары, как в Ташкенте. У меня была нитка фамильного жемчуга, чтоб не соврать, - с орех величиной. И представьте, от жары жемчужины полопались.
- Бывает. У моего знакомого был аналогичный случай: сынишка играючись нитку бус по одной проглотил. Смотрят, отяжелел мальчишка. Понесли к доктору, а он гремит внутри, как погремушка, - одно безобразие...



Впервые рассказ был опубликован в газете "Русь" 7 июля 1922 года.
Tags: 1922, 20 век, 7, 7 июля, Аркадий Аверченко, июль, тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments