Vladimir Azart Владимир Азарт (vazart) wrote,
Vladimir Azart Владимир Азарт
vazart

Categories:

8 апреля. Из дневника композитора Сергея Прокофьева

о посещении папы Римского в 1926-ом году.


8 апреля. В восемь часов стук в дверь: привезли от папы билеты на аудиенцию. На билете написано: мужчины во фраке и белом галстуке, дамы в чёрном и в вуали, причём тут же нарисована очень хорошенькая женщина в длинном чёрном платье до пят, а теперь носят до колен. Волнение, так как у Пташки ничего подобного нет, да и едва ли есть у какой-либо современной дамы. В конце концов она достала чёрное платье матери Казеллы, я нарядился во фрак, и мы отправились. Я не знал, какой жилет — белый или чёрный, поэтому надел белый, а чёрный свернул в трубочку и положил в карман пальто. Одевание доставило нам несколько весёлых минут — точно на маскарад, но по дороге мы спрашивали друг друга: а вдруг папа спросит: «Какой вы веры?», то что говорить? «А дети у вас есть?» — да, сын, — «А он крещёный?» — что говорить? «А вы в мою непогрешимость верите?», — я предлагал ответить, что мы «очень уважаем такую идею». Вообще же я говорил, что, вероятно, он не будет предлагать щекотливых вопросов, а вернее всего будет много народу и он вовсе не будет разговаривать. Подъехав к «бронзовым воротам», т.е. ко входу в Ватикан, что у правого крыла собора Св. Петра, мы увидели ещё несколько экипажей, из которых выходили дамы в чёрных вуалях, но мужчин во фраках было мало, большинство в чёрных пиджаках, а некоторые — о ужас — в смокингах. Мы вошли в здание, где канцелярия, и, поднявшись на несколько этажей, вышли во двор, находящийся гораздо выше, чем площадь Св. Петра (Ватикан стоит на горе). Здесь швейцарская стража указала нам новый подъезд и мы снова, вместе с другими посетителями, стали подниматься на несколько этажей по красивой мраморной лестнице. Здесь нам предложили снять пальто и отобрали билеты. Впрочем, некоторые дамы остались в пальто, вероятно те, у которых под ним не было чёрного платья. Здесь мы были уже во дворце. Дорогу нам указывали лакеи в маленьких кафтанах. Через несколько больших пустых зал с очень красивыми мраморными стенами и мраморными полами нас проводили в длинную тронную залу; по сторонам стояли стулья, а в глубине трон с балдахином. Здесь по стенам, образуя толстый круг, стояло около трёхсот человек, все в чёрном, ждавших аудиенцию. Едва мы стали вблизи той двери, через которую вошли, но так, что нам был виден трон, как к нам подошёл лакей и пригласил следовать за ним вместе с ещё несколькими посетителями. Идя впереди, мы взволновались: а что если нас первыми подведут к папе, — что надо делать? — надо ли становиться на колени? На одно? На два? Целовать кольцо или туфлю? И что говорить? Впрочем, мы были уже предупреждены, что туфлю не целуют, а когда он протягивает руку, то целуют на ней кольцо. Я решил, нас оттого повели первыми, что мы стояли с краю и что я был во фраке. Других фраков было три-четыре и они затерялись в толпе. Но, проведя нас ещё через анфиладу залов меньшего размера (в одном из них мне очень понравился зелёный мрамор на стенах), нас привели в новый зал, в котором по всем четырём стенам стояла ещё партия посетителей в чёрном, человек шестьдесят-семьдесят. Нас включили в линию и, так как папа долго не шёл, то все присели на скамьи, стоявшие по стенам. Некоторые лакеи осмотрели дам, у которых горло было открыто, и попросили их заколоть шарф на шее булавкой. Сидевшая рядом с Пташкой американка, уже бывшая на приёме, сообщила, что папа никаких вопросов не предлагает.
Наконец зашевелились лакеи, вошло несколько монсиньоров, посетители поднялись, а затем опустились на колени. Вошёл папа в сопровождении двух монсиньоров, одетых в чёрное с малиновыми накидками. Хотя мне потом объяснили, что они из очень аристократических семей, но вид у них был скорее грубый. Сам папа небольшого роста, бритый, в очках, с лицом незначительным, но добрым, гораздо более добрым, чем он выглядит на фотографиях. Одет он был в простую длинную одежду с пелериной кремового цвета и с маленькой шапочкой на голове. Войдя, он остановился, сказал несколько слов молитвы, а потом начал обходить коленопреклонённых посетителей, стоявших треугольником по стенам. Шёл он медленно, останавливаясь, опустив правую руку, на которой целовали кольцо. Готовясь целовать кольцо, я хотел заставить себя вообразить, что я действительно целую кольцо наместника Петра: если так можно выразиться — поцеловать идею. Однако вообразить не удалось, так как по мере приближения папы я стал наблюдать формальную сторону дела. Он держал мягкую руку пальцами вниз, целующий просовывал пальцы позади его руки, чтобы эта мягкая рука получила упор, и целовал кольцо. Кольцо состояло из продолговатого, но не очень большого, изумруда, окружённого бриллиантиками, а по мнению Пташки — жемчужинами. Я не успел поцеловать, а только приложился губами, но Пташку, у которой от стояния на коленях оттопырилось пальто, папа, вероятно, принял за беременную, и потому задержал ей руку немного дольше. Обойдя всех, папа оборотился лицом к присутствующим, прочёл молитву, благословил, и последовал дальше, вероятно, к тем, которые остались в первом зале. Все встали с колен и понемногу двинулись к выходу через анфиладу зал. Многие задерживались у окон, из которых красивый вид на Рим. Мы вышли на улицу, усталые, но не могли найти извозчика, они были расхватаны посетителями.
Днём репетировал Пташкины романсы, а в пять отправились к Вячеславу Иванову. Он жил, кажется, уже второй год в Риме, с сыном и дочкой, в маленькой бедной квартире. Из рыжего он превратился в седого, но это ему шло. Его можно было принять за немецкого учёного. Стихов он последнее время не пишет. Занимается научными работами. Про мой Концерт он сделал несколько метких замечаний. Но как-то в атмосфере чувствовалось состояние упадка, несправедливой выброшенности за борт. Дочь его, некрасивая блондинка лет двадцати восьми, учится теории композиции в Римской консерватории у Респиги и в этом году кончает. Она играла мне свои сочинения, и он, видимо, волновался. У дочки есть способности, прелюд и фуга мне прямо понравились, но я боюсь, что влияние Вячеслава Иванова на неё вредно: он вносит литературщину в музыку, она хватается за большие планы, хочет изображать стихию, но попадает в пустые или просто плохие места. Сын — очень славный мальчик лет тринадцати, но во время путешествия ему отсекло пальцы на правой руке. Я уходил от них с чувством грусти.

Tags: 1926, 20 век, 8, 8 апреля, Вячеслав Иванов, Сергей Прокофьев, апрель, дневники
Subscribe

  • 17 октября. Мария Махова

    Когда выходишь из домов чужих, когда не помнишь, где тебя носило, и отвечаешь на вопрос «как жизнь?..» что жизнь – прекрасна,…

  • 17 октября. Сергей Петров

    три стихотворения. *** Пора пустынная, полынная пора! Теплы в степи, как щеки, вечера. Идешь туда, где в копнах облака, идешь и думаешь, что…

  • 17 октября. Марина Цветаева

    из собрания сочинений дня. *** Целую червонные листья и сонные рты, Летящие листья и спящие рты. - Я в мире иной не искала корысти. - Спите,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments