80 лет назад ушла из жизни Марина Цветаева
Из черновой тетради переводов Марины Цветаевой:
28 января 1941:
Я здесь всё время — под тучей: под смертью. Всё ищу — кàк, примеряю… То — седьмой этаж, нет, вышка гостиницы Москва, но — до чего безобразно! (другим). То — мост, но на мосту (в Москве везде — всегда, нет такой щели, чтоб НЕ) — народ. Внутрь — НЕЧЕГО и МЕРЗОСТЬ. Есть, конечно, Федрин сук: лес, то есть. Крюков больше нет — потому что люстр больше нет. И перекладин больше нет — потому что чердаков (своих) больше нет. «Думали — нищие мы, нету у нас ничего»...
А, главное, всё это — совершенно обратно моей природе: счастливой, довольной — всем. Я и старость приняла — с улыбкой, без всякой жалости. Но как можно — с улыбкой — ТАКОЕ? …Но много уязвлена, окровавлена самая сильная моя страсть: справедливость.
11 февраля 1941:
Вчера, 10го, у меня зубы стучали уже в трамвае — задолго. Тàк, сами. И от их стука (который я, наконец, осознала, а может быть просто услышала) я поняла, что я боюсь. Кàк я боюсь. Когда, в окошке, приняли — дали жетон — (№ 24) — слёзы сразу покатились, точно только того и ждали. Если бы НЕ приняли — я бы НЕ плакала, потому что и в детстве плакала больше от доброты (редкой) ко мне — жизни. Радость? Благодарность? Стой, стой, кажется — знаю: разрез души, оттого что так старается (Сережа, тьфу, тьфу!) — жить, ДЛЯ МЕНЯ старается и для встречи со мной — знаю, ne se laisse pas aller, tomber… [не дать себе упасть, не пропàсть] о чем так замечательно сказал (впервые) французский авиатор — вспомнила: St. Exupéry — о нежелании, во время катастрофы (гибель авиона или корабля) спасаться: стараться, о СМЕРТНОЙ ОХОТЕ, спящей в нас и незнаемой нами, — о том, что спасаются ТОЛЬКО ТЕ, КОГО КТО-НИБУДЬ. Вот — это. Еще — раз постарался. Ему — благодарность, над НИМ (его ВОЛЕЙ) — умиление, тот продольный разрез души
...
Узнала: встают в 7 часов, ложатся в 10 часов, нары, сенники, одеял нет — кто — чем, посредине стол, есть место для хождения, на столе: шахматы, шашки, домино (записать РИФМУ к шахматам: СМЫСЛОВУЮ, здесь — боюсь), всё в складчину (рассказчица: «хорошо это, значит не только своему носишь, но — всем». NB! СВЯТАЯ), играют на сахар и масло и папиросы. Под потолком — фортка. Проветривают 20 минут, пока гуляют. Песочные часы (это единственное, что я знала раньше). «Скляночка такая с перехватом, песок сыпется. Как высыпется весь: — Граждане, домой!» (Рассказ чиновника. 10 лет назад сам сидел, теперь — сын).
Еще: выбирают старшину, — Лёве, конечно. Почему мы все: Лев, Аля, Мур, я, — так выделяемся, где бы ни были? Всегда МЫ, НАС, при АБСОЛЮТНОЙ скромности, у нас с Муром — даже дикости.
14 февраля 1941:
Я знаю только одну верность — в беде. Она и была моя верность себе.
27 февраля 1941:
— Мне все говорят: — Забудьте! Забудьте совсем! — За какое животное они меня принимают? И даже — за КАКОЕ именно? Потому что СОБАКИ — помнят: мой савойский Подсэм меня узнал — семь лет спустя, и отчаянием восторга, стонами, почти — слезами, смутил случайных свидетелей — опустили глаза…
Сколько раз я уже боялась — дò смерти! …Сколько ужасных примет, ужасных, вещих, зловещих снов, и всё-таки — КАЖДЫЙ раз умираю. Господи, пронеси еще нынешнюю передачу
____________________
Пока я буду переводить других — кто будет писать мое? меня?
Когда меня спрашивают: Почему Вы не пишете? Как Вы можете не писать? — я задыхаюсь от негодования. — Какие — стихи? Я всю жизнь писала — от избытка чувств. Сейчас у меня избыток — КАКИХ чувств? Обиды. Горечи. Одиночества. Страха. В КАКУЮ тетрадь — писать такие стихи?? И еще — стихи (сам факт их, сам — акт их) для меня всегда были — радостью: освобождением и — даже странно сказать — роскошью… Как я сейчас могу — когда МОИ… Если бы я в этой книгой могла спасти тех… Слава? Она мне не нужна. Деньги? Пойдут кредиторам. А, главное, что всё это случилось со мной – весёло, живой, любящей… доверчивой (даже сейчас…) За что? И – к чему?... Писать перестала – и быть перестала… Разве это я – живу?
И три стихотворения её памяти
ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ
Писем связка, стихи, да сухие цветы,
Вот и всё, что наследуют внуки.
Вот и всё, что оставила, гордая, ты
После бурь вдохновенья и муки.
А ведь жизнь на заре, как густое вино,
Закипала языческой пеной,
И луна, и жасмины врывались в окно
С легкокрылой мазуркой Шопена.
Были быстры шаги, и движенья легки,
И слова нетерпеньем согреты,
И блестели на сгибе девичьей руки,
По-цыгански звенели браслеты.
О, надменная юность! Ты зрела в бреду
Колдовских бормотаний поэта.
Ты стихами клялась: исповедую, жду!
И ждала незакатного света.
А уж тучи свивали грозОвый венок
Над твоей головой обречённой.
Жизнь, как пёс шелудивый, скулила у ног,
Выла в небо о гибели чёрной.
И Елабугой кончилась эта земля,
Что бескрайние дали простёрла.
И всё та же российская сжала петля
Сладкозвучной поэзии горло.
1941, Наталья Крандиевская.
ПАМЯТИ М. Ц.
Поговорить бы хоть теперь, Марина!
При жизни не пришлось. Теперь Вас нет.
Но слышится мне голос лебединый,
Как вестник торжества и вестник бед.
При жизни не пришлось. Не я виною.
Литература — приглашенье в ад,
Куда я радостно входил, не скрою,
Откуда никому — путей назад.
Не я виной. Как много в мире боли.
Но ведь и Вас я не виню ни в чём.
Всё — по случайности, всё — по неволе.
Как чу́дно жить. Как плохо мы живём.
<1971> Георгий Адамович
ХАРЕ МАМА
На смерть Цветаевой
А над Мусей летают мухи,
А над мухами – купола…
Пронеслись по столице слухи,
Что Цветаева умерла.
Умерла! – Королева-мама,
Сына нянчила, короля.
Умерла! – И зарыта в яму
На участке за три рубля.
Пусть придушена воля к бунту
И под каждым столбом – беда,
У нее между ребер – хунта,
У нее в голове – орда.
С революцией в каждом гене:
То ли женщина, то ли джинн.
«Ну, подумаешь, – скажут, – гений?
Наш порядок – для всех один:
Умирай на приличной нотке,
Подытожив свои года…» –
Мне сегодня хотелось водки,
Как обычно. Как никогда.
Плыли мысли в бредовом чате.
В кухне корчился депрессняк,
Но пластмассовый выключатель
Не нашаривался никак,
И осталась стоять бутылка
Шпилем готики на столе…
Точно также: в себе, как в ссылке,
На планете, как на игле,
Существую, психозы стиснув,
Что прорыли в мозгу пути, –
А над Мусей летают птицы
Разноцветными конфетти.
Вы, которые в этой драме
Не прохавали ни рожна,
Распинаетесь: «Харе Мама!
Русь, как Муся, – на всех одна!»
И растут золотые храмы,
Там, где раньше была война...
Матерь Божия моет раму -
Мама бросилась из окна.
1 сентября 2011, Евгения Бильченко. За текст этого стихотворения моя благодарность
evrica_taurica
28 января 1941:
Я здесь всё время — под тучей: под смертью. Всё ищу — кàк, примеряю… То — седьмой этаж, нет, вышка гостиницы Москва, но — до чего безобразно! (другим). То — мост, но на мосту (в Москве везде — всегда, нет такой щели, чтоб НЕ) — народ. Внутрь — НЕЧЕГО и МЕРЗОСТЬ. Есть, конечно, Федрин сук: лес, то есть. Крюков больше нет — потому что люстр больше нет. И перекладин больше нет — потому что чердаков (своих) больше нет. «Думали — нищие мы, нету у нас ничего»...
А, главное, всё это — совершенно обратно моей природе: счастливой, довольной — всем. Я и старость приняла — с улыбкой, без всякой жалости. Но как можно — с улыбкой — ТАКОЕ? …Но много уязвлена, окровавлена самая сильная моя страсть: справедливость.
11 февраля 1941:
Вчера, 10го, у меня зубы стучали уже в трамвае — задолго. Тàк, сами. И от их стука (который я, наконец, осознала, а может быть просто услышала) я поняла, что я боюсь. Кàк я боюсь. Когда, в окошке, приняли — дали жетон — (№ 24) — слёзы сразу покатились, точно только того и ждали. Если бы НЕ приняли — я бы НЕ плакала, потому что и в детстве плакала больше от доброты (редкой) ко мне — жизни. Радость? Благодарность? Стой, стой, кажется — знаю: разрез души, оттого что так старается (Сережа, тьфу, тьфу!) — жить, ДЛЯ МЕНЯ старается и для встречи со мной — знаю, ne se laisse pas aller, tomber… [не дать себе упасть, не пропàсть] о чем так замечательно сказал (впервые) французский авиатор — вспомнила: St. Exupéry — о нежелании, во время катастрофы (гибель авиона или корабля) спасаться: стараться, о СМЕРТНОЙ ОХОТЕ, спящей в нас и незнаемой нами, — о том, что спасаются ТОЛЬКО ТЕ, КОГО КТО-НИБУДЬ. Вот — это. Еще — раз постарался. Ему — благодарность, над НИМ (его ВОЛЕЙ) — умиление, тот продольный разрез души
...
Узнала: встают в 7 часов, ложатся в 10 часов, нары, сенники, одеял нет — кто — чем, посредине стол, есть место для хождения, на столе: шахматы, шашки, домино (записать РИФМУ к шахматам: СМЫСЛОВУЮ, здесь — боюсь), всё в складчину (рассказчица: «хорошо это, значит не только своему носишь, но — всем». NB! СВЯТАЯ), играют на сахар и масло и папиросы. Под потолком — фортка. Проветривают 20 минут, пока гуляют. Песочные часы (это единственное, что я знала раньше). «Скляночка такая с перехватом, песок сыпется. Как высыпется весь: — Граждане, домой!» (Рассказ чиновника. 10 лет назад сам сидел, теперь — сын).
Еще: выбирают старшину, — Лёве, конечно. Почему мы все: Лев, Аля, Мур, я, — так выделяемся, где бы ни были? Всегда МЫ, НАС, при АБСОЛЮТНОЙ скромности, у нас с Муром — даже дикости.
14 февраля 1941:
Я знаю только одну верность — в беде. Она и была моя верность себе.
27 февраля 1941:
— Мне все говорят: — Забудьте! Забудьте совсем! — За какое животное они меня принимают? И даже — за КАКОЕ именно? Потому что СОБАКИ — помнят: мой савойский Подсэм меня узнал — семь лет спустя, и отчаянием восторга, стонами, почти — слезами, смутил случайных свидетелей — опустили глаза…
Сколько раз я уже боялась — дò смерти! …Сколько ужасных примет, ужасных, вещих, зловещих снов, и всё-таки — КАЖДЫЙ раз умираю. Господи, пронеси еще нынешнюю передачу
____________________
Пока я буду переводить других — кто будет писать мое? меня?
Когда меня спрашивают: Почему Вы не пишете? Как Вы можете не писать? — я задыхаюсь от негодования. — Какие — стихи? Я всю жизнь писала — от избытка чувств. Сейчас у меня избыток — КАКИХ чувств? Обиды. Горечи. Одиночества. Страха. В КАКУЮ тетрадь — писать такие стихи?? И еще — стихи (сам факт их, сам — акт их) для меня всегда были — радостью: освобождением и — даже странно сказать — роскошью… Как я сейчас могу — когда МОИ… Если бы я в этой книгой могла спасти тех… Слава? Она мне не нужна. Деньги? Пойдут кредиторам. А, главное, что всё это случилось со мной – весёло, живой, любящей… доверчивой (даже сейчас…) За что? И – к чему?... Писать перестала – и быть перестала… Разве это я – живу?
И три стихотворения её памяти
ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ
Писем связка, стихи, да сухие цветы,
Вот и всё, что наследуют внуки.
Вот и всё, что оставила, гордая, ты
После бурь вдохновенья и муки.
А ведь жизнь на заре, как густое вино,
Закипала языческой пеной,
И луна, и жасмины врывались в окно
С легкокрылой мазуркой Шопена.
Были быстры шаги, и движенья легки,
И слова нетерпеньем согреты,
И блестели на сгибе девичьей руки,
По-цыгански звенели браслеты.
О, надменная юность! Ты зрела в бреду
Колдовских бормотаний поэта.
Ты стихами клялась: исповедую, жду!
И ждала незакатного света.
А уж тучи свивали грозОвый венок
Над твоей головой обречённой.
Жизнь, как пёс шелудивый, скулила у ног,
Выла в небо о гибели чёрной.
И Елабугой кончилась эта земля,
Что бескрайние дали простёрла.
И всё та же российская сжала петля
Сладкозвучной поэзии горло.
1941, Наталья Крандиевская.
ПАМЯТИ М. Ц.
Поговорить бы хоть теперь, Марина!
При жизни не пришлось. Теперь Вас нет.
Но слышится мне голос лебединый,
Как вестник торжества и вестник бед.
При жизни не пришлось. Не я виною.
Литература — приглашенье в ад,
Куда я радостно входил, не скрою,
Откуда никому — путей назад.
Не я виной. Как много в мире боли.
Но ведь и Вас я не виню ни в чём.
Всё — по случайности, всё — по неволе.
Как чу́дно жить. Как плохо мы живём.
<1971> Георгий Адамович
ХАРЕ МАМА
На смерть Цветаевой
А над Мусей летают мухи,
А над мухами – купола…
Пронеслись по столице слухи,
Что Цветаева умерла.
Умерла! – Королева-мама,
Сына нянчила, короля.
Умерла! – И зарыта в яму
На участке за три рубля.
Пусть придушена воля к бунту
И под каждым столбом – беда,
У нее между ребер – хунта,
У нее в голове – орда.
С революцией в каждом гене:
То ли женщина, то ли джинн.
«Ну, подумаешь, – скажут, – гений?
Наш порядок – для всех один:
Умирай на приличной нотке,
Подытожив свои года…» –
Мне сегодня хотелось водки,
Как обычно. Как никогда.
Плыли мысли в бредовом чате.
В кухне корчился депрессняк,
Но пластмассовый выключатель
Не нашаривался никак,
И осталась стоять бутылка
Шпилем готики на столе…
Точно также: в себе, как в ссылке,
На планете, как на игле,
Существую, психозы стиснув,
Что прорыли в мозгу пути, –
А над Мусей летают птицы
Разноцветными конфетти.
Вы, которые в этой драме
Не прохавали ни рожна,
Распинаетесь: «Харе Мама!
Русь, как Муся, – на всех одна!»
И растут золотые храмы,
Там, где раньше была война...
Матерь Божия моет раму -
Мама бросилась из окна.
1 сентября 2011, Евгения Бильченко. За текст этого стихотворения моя благодарность
evrica_taurica