Владимир Алейников, Владимир Строчков. *** Вечерами – яблоки да чай, Тихий жар, оставленный в печи, – Головой тяжёлой не качай, О былом, пожалуй, помолчи. Что за пламя стыло над рекой – Где-то там, в далёкие года, Где к тому, что было под рукой, Не вернёмся больше никогда? Что за голос пел из облаков Где-то там, в смятении моём, Чтобы стаей вился мотыльков Каждый миг, постигнутый вдвоём? Запоздалой странницею ты В тишине склонялась надо мной – И теснился сгусток темноты В стороне нехоженой лесной. Дни пройдут – на счастье, на беду, Прошуршат, сводящие с ума, – Нет, не время было на виду В этих снах, а музыка сама. За волною новая волна Захлестнёт где камни, где песок – Не томит ли давняя вина? – Серебрит затылок да висок. Что-то к горлу вроде подошло – Где он, вздох по далям золотым? – Прорвалось – и встало на крыло, Всё сбылось – так вспомним и простим. Тихий свет увидим впереди, Даже то, сощурясь, разглядим, Что спасёт, – постой, не уходи! – Не горюй, усталый нелюдим. 20–21 сентября 1996, Владимир Алейников. АЛЛЮЗИИ'96 О. М. и Н. Б. Я вернулся в мой город, знакомый до слез… О. Мандельштам Я проснулся, мой город, мой город, считаю до трех. Я считаю периоды дроби. Тверды, как горох. Я просунул мой порох-свинец и обратно отвел плавно пахнущий маслом блестящий, бесшумный затвор. Н. Байтов Я вернулся в мой город, знакомый как знак, как простой иероглиф, как красный пиджак. Ты узнал этот голод – так жуй по углам эти жирные складки разбухших реклам там, где врезался в шею, загривок, живот этот красный пиджак вороватых свобод, зверовидных свобод, тех, за чьи чудеса отдаем мы свои мертвецов голоса. Ты свернулся, мой город, большим червяком, измерением, свитком, сырым молоком. Сонно свищет в висок, угнездясь за углом, твой домашний АК милицейским щеглом. Я пригнулся, мой город, фильтрую базар, типа, я ни при чем, я простой Кортасар, – типа, типа, – я кличу и мелко крошу черствый дискурс: – Поклюйте, а я попишу. Я ширнулся, мой город, считаю до трех, а потом улетаю от этих застрех мягким знаком в строке кириллических птиц, отводя, как затвор, одноразовый шприц. Он свихнулся, мой город, считаю, до двух или даже до часу; но Гоголя дух пролетел еще в полночь, и хрипло в ночи «Поднимите мне веки!» – мой город рычит. Глянет он из-под век пистолетным зрачком, и прильну я к нему полужирным значком, и ввернусь я в него: я из этих, из тех, что всегда возвращались в привычный контекст. 21.09.1996 г., Уютное. Владимир Строчков, strochkov