28 сентября 1941-го года. Из дневников
трёх.
Ольга Берггольц:
Сегодня в 8 ч. вечера, когда я сидела в газоубежище Дома радио, в соседний дом упали бомбы и рядом тоже нападало. Дом радио № 2, а попало в дом № 4. Убежище так и заходило, как на волнах. Люди сильно побледнели, и говорят, что я тоже стала совсем голубая. Но, по-моему, я не испугалась. Да и некогда было испугаться — не слышно было, как они свистели, — предварительного страха, значит, не было. Так лучше, когда перед этим не пугают, и хорошо бы еще, чтоб убило сразу, чтоб не задыхаться под камнями, чтоб не проломило носа, как Семенову.
Я уже не знаю теперь, когда я боюсь, когда нет. Вчера, когда была в «слезе» и было четыре тревоги, я очень боялась, руки были ледяные, и — конечно, над нами — вились немцы, и мне моментами хотелось крикнуть: «Да ну же, бросай, скорей бросай, я не могу больше ждать»…
Вера Инбер:
Сегодня состоялся общегородской митинг женщин Ленинграда. Мы с редактором «Смены» писали всю ночь обращение. Во время очередной ночной тревоги соседи из верхних этажей спустились в квартиру редактора и скорбно сидели с детьми в передней под вешалкой: в бомбоубежище почему-то не пошли.
В чужом доме налет гораздо страшнее, чем у себя дома.
Михаил Пришвин:
Первый зазимок: в течение часа валил густейший снег.
Есть что-то убедительное в этих словах, когда кто-нибудь говорит: - Никуда я не уеду, а буду оставаться там, где я жил.
Убедительность получается от продолжения этих слов в каждой душе в смысле: - Надо быть ближе к себе самому, а не искать спасения извне.
Душевно расстроенная шоферша страдала болезнью торопливости, и на этой почве у доктора Раттая вышел с ней крупный разговор. Она рулила и плакала и жаловалась со злобой на судьбу за то, что муж ее на фронте и она должна рулить и работать одна на всю семью. Когда же доктор возразил ей, что «мы тоже работаем», она со злобой бросила ему: - Работаете! а сами говорите: вы врачи! - Тут возражать ей было нечего.
Этим началась революция, завистью физических работников к интеллектуальным. И двадцать четыре года прошло показательного труда интеллектуальных работников, и все-таки лежащая в основе социальной революции зависть людей нижепоставленных к более благополучным не изжита: стахановцы и орденоносцы ничем не лучше дворян.
Потому что в основе всякой социальной революции лежит каинова зависть, неминуемо приводящая к убийству. В нравственной основе нашего строя лежит эта зависть, порождающая [деспотизм] и бюрократию. И нигде не видно этого так насквозь, как через чистое стеклышко, как у работников искусства. Вот почему, когда я понял в себе художника и вместе с тем принял в себя образ какого-то поведения для охраны в себе этого художника, то это поведение было обращено против прежнего моего понимания жизни, основанного на зависти.
Мало того! во мне родилось нечто до того далеко лежащее за пределами мира зависти каиновой, что и на земле мне чудился образ жизни, независимой от этой зависти. Вот я и держался всегда этого мира «природы», лежащего за пределами каиновой борьбы.
Четверть века пропаганды зла (каиновой зависти) под предлогом необходимости сознания права всех на достойную жизнь на земле в образе благополучного советского чиновника вот и сделали так, что шоферша завидует врачу, в то время как врач в военное время лишен даже возможности ночевать дома...
Ольга Берггольц:
Сегодня в 8 ч. вечера, когда я сидела в газоубежище Дома радио, в соседний дом упали бомбы и рядом тоже нападало. Дом радио № 2, а попало в дом № 4. Убежище так и заходило, как на волнах. Люди сильно побледнели, и говорят, что я тоже стала совсем голубая. Но, по-моему, я не испугалась. Да и некогда было испугаться — не слышно было, как они свистели, — предварительного страха, значит, не было. Так лучше, когда перед этим не пугают, и хорошо бы еще, чтоб убило сразу, чтоб не задыхаться под камнями, чтоб не проломило носа, как Семенову.
Я уже не знаю теперь, когда я боюсь, когда нет. Вчера, когда была в «слезе» и было четыре тревоги, я очень боялась, руки были ледяные, и — конечно, над нами — вились немцы, и мне моментами хотелось крикнуть: «Да ну же, бросай, скорей бросай, я не могу больше ждать»…
Вера Инбер:
Сегодня состоялся общегородской митинг женщин Ленинграда. Мы с редактором «Смены» писали всю ночь обращение. Во время очередной ночной тревоги соседи из верхних этажей спустились в квартиру редактора и скорбно сидели с детьми в передней под вешалкой: в бомбоубежище почему-то не пошли.
В чужом доме налет гораздо страшнее, чем у себя дома.
Михаил Пришвин:
Первый зазимок: в течение часа валил густейший снег.
Есть что-то убедительное в этих словах, когда кто-нибудь говорит: - Никуда я не уеду, а буду оставаться там, где я жил.
Убедительность получается от продолжения этих слов в каждой душе в смысле: - Надо быть ближе к себе самому, а не искать спасения извне.
Душевно расстроенная шоферша страдала болезнью торопливости, и на этой почве у доктора Раттая вышел с ней крупный разговор. Она рулила и плакала и жаловалась со злобой на судьбу за то, что муж ее на фронте и она должна рулить и работать одна на всю семью. Когда же доктор возразил ей, что «мы тоже работаем», она со злобой бросила ему: - Работаете! а сами говорите: вы врачи! - Тут возражать ей было нечего.
Этим началась революция, завистью физических работников к интеллектуальным. И двадцать четыре года прошло показательного труда интеллектуальных работников, и все-таки лежащая в основе социальной революции зависть людей нижепоставленных к более благополучным не изжита: стахановцы и орденоносцы ничем не лучше дворян.
Потому что в основе всякой социальной революции лежит каинова зависть, неминуемо приводящая к убийству. В нравственной основе нашего строя лежит эта зависть, порождающая [деспотизм] и бюрократию. И нигде не видно этого так насквозь, как через чистое стеклышко, как у работников искусства. Вот почему, когда я понял в себе художника и вместе с тем принял в себя образ какого-то поведения для охраны в себе этого художника, то это поведение было обращено против прежнего моего понимания жизни, основанного на зависти.
Мало того! во мне родилось нечто до того далеко лежащее за пределами мира зависти каиновой, что и на земле мне чудился образ жизни, независимой от этой зависти. Вот я и держался всегда этого мира «природы», лежащего за пределами каиновой борьбы.
Четверть века пропаганды зла (каиновой зависти) под предлогом необходимости сознания права всех на достойную жизнь на земле в образе благополучного советского чиновника вот и сделали так, что шоферша завидует врачу, в то время как врач в военное время лишен даже возможности ночевать дома...