28 октября. Поток-Богатырь из века век
Начну с XX-го.
Зачинается песня от старых речей,
от веселого русского слова,
от старинных медов, от былых калачей
и от графа Алешки Толстого,
от Алешки, да только, знать, не от того,
кто за век свой, ей-ей, не жалел никого,
а трубил (если выгодно) марши, –
от Алешки, который постарше.
Гой ты, графе-материще, иже еси
во гробу на потеху потомкам!
Ведь водились тогда на Руси караси,
красовались монахи еломком.
Но каков поворотец в истории сей!
Позабыли гусей, не едят карасей,
лебедей за столами не рушат.
Только брюхо историки сушат.
Расстилается прежняя русская ширь,
только жизнь в ней иного фасонца…
Жил веселый Михайло Поток-богатырь
при Владимире Красное Солнце,
спал по веку и больше – и всяких чудес
навидался во сне. Но всесилен прогресс,
и детина, веками молчащий,
просыпаться стал несколько чаще.
Перспектива казалась не очень ясна.
Засыпал богатырь в огорченье,
просыпался опять, но из каждого сна
выходило ему поученье.
Он ударился в сон от лихого суда,
от витий, говорящих туда и сюда,
патриотов, и девок бескосых,
и аптекарей гнусоголосых.
И решил веселейший из русских сынов,
что ему просыпаться не надо,
ибо каждый из снов удивительно нов,
а на деле всё та же баллада.
Так не лучше ль в дремучей печали лежать?
Но уж как ни хотелось детинушке спать,
спать полвека ему не годится,
и пришлося ему пробудиться.
Пробудился и видит: кругом всё красно!
Полыхает! Ох, батюшки-светы!
Пламя красное жрет вся и всех под одно,
Русь огромным пожаром согрета.
Обрядились теперь мужики в пиджаки,
расплодились повсюду, как в мае жуки,
на коней повскакали матросы,
а за ними и бабы бескосы.
Усмехнулся Поток: «То бывало допрежь –
режь родимую с краю до краю!
Называлося это великий мятеж.
Что из оного выйдет, не знаю».
И он видит: на фоне кумачной зари
в шлемах войлочных добрые богатыри
по Руси совершают наезды,
а на шлемах багряные звезды.
И промолвил Поток про себя: «Ничего!
Дело правое многих обидит.
Да опять же, ей-ей, невтерпеж без него.
Погляжу, что из этого выйдет».
Выходило, что Русь всё живет да живет,
подтянув пуще прежнего тощий живот,
а по ней скачут с рожей уродской
всё какие-то Врангель да Троцкий.
Выходило, что Русь всё живет да живет
поневоле бедно да убого,
но дивится Поток, что строчит пулемет
со всей мочи по Господу Богу.
А на место порубленных в щепы икон
понавешали рож. И чурается он
и пугается: «Батюшки-светы!»
Называется это портреты.
Покачал головою Поток: «Ну и ну!
Вот какая великая драка!
Разорили, что борти медведи, страну
и над ней изгаляются всяко.
И при мне у князей тоже драка была,
да не дрались тогда, как теперь, догола.
Сами ходят и босы и наги,
а орут об общественном благе».
И дивится Поток и от страха дрожит,
аж рубаха от пота промокла.
Вон какой-то сердитый с бородкою жид
на Потока глядит через стекла.
Почесал в голове богатырь: «Ну и ну!
Я, пожалуй, со страху на годик сосну.
Пусть опомнятся малость покуда,
ан не явят ли некое чудо?»
Пробудился Поток через год-полтора
и дивится, что дело неплохо –
суетится, как прежде, мужик у двора,
гладит ласково матушку-соху.
И взирает Поток и туды и сюды:
у народа прикрыты срамные уды,
стали снова старик и старуха
по-боярски отращивать брюхо.
«Превратил же Господь карася в порося, –
озирает Поток магазины,
предовольно младыми усами тряся, –
вывез Русь из кровавой грязины!
Этак в яблоки Он принарядит сосну!
Лягу я да опять лет полсотни сосну!
А Господь на Руси всё наладит,
если бес или пес не подгадит».
Пробудился Поток, видит – что-то не так!
Волокут всё кого-то солдаты,
как тьма тем умножается призрачный враг
и растут на Руси казематы.
И усатый какой-то бесчинствует хан:
он от крови народной и весел и пьян,
как отец он трудящихся любит
и отечески головы рубит.
В ожиданьи застыл обалделый народ,
на коленях стоит он во прахе,
слыша, как повелителю славу орет
голова, покатившися с плахи.
Как увидел такое отважный Поток,
так с испугу он даже и пискнуть не смог,
и в носу он тоскливо копает
и от горя опять засыпает.
Но недолго детинушка нежился тут,
и представилась взору картина,
как друг дружке ручищи кровавые жмут
два отъявленных сукиных сына.
И, навытяжку встав, простодушный народ
по команде «ура!» от восторга орет.
И полезли названные братцы
смертным боем безжалостно драться.
«Потрудиться и мне, знать, придется мечом,
коль война запылала на свете! –
молвил храбрый Поток-богатырь. – Но при чем,
не пойму, эти сукины дети?»
Ранен был и контужен Михайло Поток
и, сконфужен, во вражеский госпиталь лег.
А за раны воителю дали
десять лет и четыре медали.
Расстилается прежняя русская ширь,
и давно уже зажили раны,
но сидит или дремлет Поток-богатырь,
иль уехал в заморские страны –
никаких ни вестей, ни известий о том,
даже справки не даст соответственный том
Уложений Великого Рока
о кончине Михайлы Потока.
28 октября – 1 ноября 1976 Комарово,
Сергей Петров, "Тот же Поток-Богатырь".
А вот первоисточник:
ПОТОК-БОГАТЫРЬ
1
Зачинается песня от древних затей,
От веселых пиров и обедов,
И от русых от кос, и от черных кудрей,
И от тех ли от ласковых дедов,
Что с потехой охотно мешали дела;
От их времени песня теперь повела,
От того ль старорусского краю,
А чем кончится песня — не знаю.
2
У Владимира Солнышка праздник идет,
Пированье идет, ликованье,
С молодицами гридни ведут хоровод,
Гуслей звон и кимвалов бряцанье.
Молодицы что светлые звезды горят,
И под топот подошв, и под песенный лад,
Изгибаяся, ходят красиво,
Молодцы выступают на диво.
3
Но Поток-богатырь всех других превзошел:
Взглянет-искрами словно обмечет:
Повернется направо — что сизый орел,
Повернется налево — что кречет;
Подвигается мерно и взад и вперед,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
То вдруг станет, тряхнувши кудрями,
Пожимает на месте плечами.
4
И дивится Владимир на стройную стать,
И дивится на светлое око:
«Никому,— говорит,— на Руси не плясать
Супротив молодого Потока!»
Но уж поздно, встает со княгинею князь,
На три стороны в пояс гостям поклонясь,
Всем желает довольным остаться —
Это значит: пора расставаться.
5
И с поклонами гости уходят домой,
И Владимир княгиню уводит,
Лишь один остается Поток молодой,
Подбочася, по-прежнему ходит,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
Не заметил он, как отошел хоровод,
Не слыхал он Владимира ласку,
Продолжает по-прежнему пляску.
6
Вот уж месяц из-за лесу кажет рога,
И туманом подернулись балки,
Вот и в ступе поехала баба-яга,
И в Днепре заплескались русалки,
В Заднепровье послышался лешего вой,
По конюшням дозором пошел домовой,
На трубе ведьма пологом машет,
А Поток себе пляшет да пляшет.
7
Сквозь царьградские окна в хоромную сень
Смотрят светлые звезды, дивяся,
Как по белым стенам богатырская тень
Ходит взад и вперед, подбочася.
Перед самой зарей утомился Поток,
Под собой уже резвых не чувствует ног,
На мостницы как сноп упадает,
На полтысячи лет засыпает.
8
Много снов ему снится в полтысячи лет:
Видит славные схватки и сечи,
Красных девиц внимает радушный привет
И с боярами судит на вече;
Или видит Владимира вежливый двор,
За ковшами веселый ведет разговор,
Иль на ловле со князем гуторит,
Иль в совете настойчиво спорит.
9
Пробудился Поток на Москве на реке,
Пред собой видит терем дубовый;
Под узорным окном, в закутно́м цветнике,
Распускается розан махровый;
Полюбился Потоку красивый цветок,
И понюхать его норовится Поток,
Как в окне показалась царевна,
На Потока накинулась гневно:
10
«Шеромыжник, болван, неученый холоп!
Чтоб тебя в турий рог искривило!
Поросенок, теленок, свинья, эфиоп,
Чертов сын, неумытое рыло!
Кабы только не этот мой девичий стыд,
Что иного словца мне сказать не велит,
Я тебя, прощелыгу, нахала,
И не так бы еще обругала!»
11
Испугался Поток, не на шутку струхнул:
«Поскорей унести бы мне ноги!»
Вдруг гремят тулумбасы; идет караул,
Гонит палками встречных с дороги;
Едет царь на коне, в зипуне из парчи,
А кругом с топорами идут палачи,—
Его милость сбираются тешить,
Там кого-то рубить или вешать.
12
И во гневе за меч ухватился Поток:
«Что за хан на Руси своеволит?»
Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог,
То отец наш казнить нас изволит!»
И на улице, сколько там было толпы,
Воеводы, бояре, монахи, попы,
Мужики, старики и старухи —
Все пред ним повалились на брюхи.
13
Удивляется притче Поток молодой:
«Если князь он, иль царь напоследок,
Что ж метут они землю пред ним бородой?
Мы честили князей, но не эдак!
Да и полно, уж вправду ли я на Руси?
От земного нас бога Господь упаси!
Нам Писанием велено строго
Признавать лишь небесного Бога!»
14
И пытает у встречного он молодца:
«Где здесь, дядя, сбирается вече?»
Но на том от испугу не видно лица:
«Чур меня,— говорит,— человече!»
И пустился бежать от Потока бегом;
У того ж голова заходила кругом,
Он на землю как сноп упадает,
Лет на триста еще засыпает.
15
Пробудился Поток на другой на реке,
На какой? не припомнит преданье.
Погуляв себе взад и вперед в холодке,
Входит он во просторное зданье,
Видит: судьи сидят, и торжественно тут
Над преступником гласный свершается суд.
Несомненны и тяжки улики,
Преступленья ж довольно велики:
16
Он отца отравил, пару теток убил,
Взял подлогом чужое именье
Да двух братьев и трех дочерей задушил —
Ожидают присяжных решенья.
И присяжные входят с довольным лицом:
«Хоть убил,— говорят,— не виновен ни в чем!»
Тут платками им слева и справа
Машут барыни с криками: браво!
17
И промолвил Поток: «Со присяжными суд
Был обычен и нашему миру,
Но когда бы такой подвернулся нам шут,
В триста кун заплатил бы он виру!»
А соседи, косясь на него, говорят:
«Вишь, какой затесался сюда ретроград!
Отсталой он, то видно по платью,
Притеснять хочет меньшую братью!»
18
Но Поток из их слов ничего не поймет,
И в другое он здание входит;
Там какой-то аптекарь, не то патриот,
Пред толпою ученье проводит:
Что, мол, нету души, а одна только плоть
И что если и впрямь существует Господь,
То он только есть вид кислорода,
Вся же суть в безначалье народа.
19
И, увидя Потока, к нему свысока
Патриот обратился сурово:
«Говори, уважаешь ли ты мужика?»
Но Поток вопрошает: «Какого?»
«Мужика вообще, что смиреньем велик!»
Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:
Если он не пропьет урожаю,
Я тогда мужика уважаю!»
20
«Феодал!— закричал на него патриот,—
Знай, что только в народе спасенье!»
Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,
Так за что ж для меня исключенье?»
Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!
Править Русью призван только черный народ!
То по старой системе всяк равен,
А по нашей лишь он полноправен!»
21
Тут все подняли крик, словно дернул их бес,
Угрожают Потоку бедою.
Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс,
И что кто-то заеден средою.
Меж собой вперерыв, наподобье галчат,
Все об общем каком-то о деле кричат,
И Потока с язвительным тоном
Называют остзейским бароном.
22
И подумал Поток: «Уж, Господь борони,
Не проснулся ли слишком я рано?
Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они
Обожали московского хана,
А сегодня велят мужика обожать!
Мне сдается, такая потребность лежать
То пред тем, то пред этим на брюхе
На вчерашнем основана духе!»
23
В третий входит он дом, и объял его страх:
Видит, в длинной палате вонючей,
Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках,
Собралися красавицы кучей.
Про какие-то женские споря права,
Совершают они, засуча рукава,
Пресловутое общее дело:
Потрошат чье-то мертвое тело.
24
Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,
А они восклицают ехидно:
«Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!
Современности вовсе не видно!»
Но Поток говорит, очутясь на дворе:
«То ж бывало у нас и на Лысой Горе,
Только ведьмы хоть голы и босы,
Но, по крайности, есть у них косы!»
25
И что видеть и слышать ему довелось:
И тот суд, и о Боге ученье,
И в сиянье мужик, и девицы без кос —
Все приводит его к заключенью:
«Много разных бывает на свете чудес!
Я не знаю, что значит какой-то прогресс,
Но до здравого русского веча
Вам еще, государи, далече!»
26
И так сделалось гадко и тошно ему,
Что он наземь как сноп упадает
И под слово прогресс, как в чаду и дыму,
Лет на двести еще засыпает.
Пробужденья его мы теперь подождем;
Что, проснувшись, увидит, о том и споем,
А покудова он не проспится,
Наудачу нам петь не годится.
<Начало 1871>, Алексей К. Толстой
Впервые — в журнале «Русский вестник», 1871, т. 94, № 7, с. 253—259 под заглавием «Песня о Потоке-богатыре».
Поток (или Потык) — герой русских былин.
Кимвал, тулумбас — старинные ударные музыкальные инструменты.
Мостницы — половицы.
На другой на реке — на Неве, в Петербурге.
Куна — денежная единица в Древней Руси, соответствующая 2,73 гр. серебра. При текущих ценах на серебро в современных деньгах порядка 25 000 рублей.
Вира — штраф за убийство по древнерусскому праву.
Общее дело. — В публицистике и разговорном языке 60-х годов XIX века эти слова нередко обозначали революцию.
Называют остзейским бароном. — Остзейские (прибалтийские) помещики-немцы были одной из самых реакционных групп российского дворянства; из их среды вышли многие реакционные государственные деятели дореволюционной России.
Зачинается песня от старых речей,
от веселого русского слова,
от старинных медов, от былых калачей
и от графа Алешки Толстого,
от Алешки, да только, знать, не от того,
кто за век свой, ей-ей, не жалел никого,
а трубил (если выгодно) марши, –
от Алешки, который постарше.
Гой ты, графе-материще, иже еси
во гробу на потеху потомкам!
Ведь водились тогда на Руси караси,
красовались монахи еломком.
Но каков поворотец в истории сей!
Позабыли гусей, не едят карасей,
лебедей за столами не рушат.
Только брюхо историки сушат.
Расстилается прежняя русская ширь,
только жизнь в ней иного фасонца…
Жил веселый Михайло Поток-богатырь
при Владимире Красное Солнце,
спал по веку и больше – и всяких чудес
навидался во сне. Но всесилен прогресс,
и детина, веками молчащий,
просыпаться стал несколько чаще.
Перспектива казалась не очень ясна.
Засыпал богатырь в огорченье,
просыпался опять, но из каждого сна
выходило ему поученье.
Он ударился в сон от лихого суда,
от витий, говорящих туда и сюда,
патриотов, и девок бескосых,
и аптекарей гнусоголосых.
И решил веселейший из русских сынов,
что ему просыпаться не надо,
ибо каждый из снов удивительно нов,
а на деле всё та же баллада.
Так не лучше ль в дремучей печали лежать?
Но уж как ни хотелось детинушке спать,
спать полвека ему не годится,
и пришлося ему пробудиться.
Пробудился и видит: кругом всё красно!
Полыхает! Ох, батюшки-светы!
Пламя красное жрет вся и всех под одно,
Русь огромным пожаром согрета.
Обрядились теперь мужики в пиджаки,
расплодились повсюду, как в мае жуки,
на коней повскакали матросы,
а за ними и бабы бескосы.
Усмехнулся Поток: «То бывало допрежь –
режь родимую с краю до краю!
Называлося это великий мятеж.
Что из оного выйдет, не знаю».
И он видит: на фоне кумачной зари
в шлемах войлочных добрые богатыри
по Руси совершают наезды,
а на шлемах багряные звезды.
И промолвил Поток про себя: «Ничего!
Дело правое многих обидит.
Да опять же, ей-ей, невтерпеж без него.
Погляжу, что из этого выйдет».
Выходило, что Русь всё живет да живет,
подтянув пуще прежнего тощий живот,
а по ней скачут с рожей уродской
всё какие-то Врангель да Троцкий.
Выходило, что Русь всё живет да живет
поневоле бедно да убого,
но дивится Поток, что строчит пулемет
со всей мочи по Господу Богу.
А на место порубленных в щепы икон
понавешали рож. И чурается он
и пугается: «Батюшки-светы!»
Называется это портреты.
Покачал головою Поток: «Ну и ну!
Вот какая великая драка!
Разорили, что борти медведи, страну
и над ней изгаляются всяко.
И при мне у князей тоже драка была,
да не дрались тогда, как теперь, догола.
Сами ходят и босы и наги,
а орут об общественном благе».
И дивится Поток и от страха дрожит,
аж рубаха от пота промокла.
Вон какой-то сердитый с бородкою жид
на Потока глядит через стекла.
Почесал в голове богатырь: «Ну и ну!
Я, пожалуй, со страху на годик сосну.
Пусть опомнятся малость покуда,
ан не явят ли некое чудо?»
Пробудился Поток через год-полтора
и дивится, что дело неплохо –
суетится, как прежде, мужик у двора,
гладит ласково матушку-соху.
И взирает Поток и туды и сюды:
у народа прикрыты срамные уды,
стали снова старик и старуха
по-боярски отращивать брюхо.
«Превратил же Господь карася в порося, –
озирает Поток магазины,
предовольно младыми усами тряся, –
вывез Русь из кровавой грязины!
Этак в яблоки Он принарядит сосну!
Лягу я да опять лет полсотни сосну!
А Господь на Руси всё наладит,
если бес или пес не подгадит».
Пробудился Поток, видит – что-то не так!
Волокут всё кого-то солдаты,
как тьма тем умножается призрачный враг
и растут на Руси казематы.
И усатый какой-то бесчинствует хан:
он от крови народной и весел и пьян,
как отец он трудящихся любит
и отечески головы рубит.
В ожиданьи застыл обалделый народ,
на коленях стоит он во прахе,
слыша, как повелителю славу орет
голова, покатившися с плахи.
Как увидел такое отважный Поток,
так с испугу он даже и пискнуть не смог,
и в носу он тоскливо копает
и от горя опять засыпает.
Но недолго детинушка нежился тут,
и представилась взору картина,
как друг дружке ручищи кровавые жмут
два отъявленных сукиных сына.
И, навытяжку встав, простодушный народ
по команде «ура!» от восторга орет.
И полезли названные братцы
смертным боем безжалостно драться.
«Потрудиться и мне, знать, придется мечом,
коль война запылала на свете! –
молвил храбрый Поток-богатырь. – Но при чем,
не пойму, эти сукины дети?»
Ранен был и контужен Михайло Поток
и, сконфужен, во вражеский госпиталь лег.
А за раны воителю дали
десять лет и четыре медали.
Расстилается прежняя русская ширь,
и давно уже зажили раны,
но сидит или дремлет Поток-богатырь,
иль уехал в заморские страны –
никаких ни вестей, ни известий о том,
даже справки не даст соответственный том
Уложений Великого Рока
о кончине Михайлы Потока.
28 октября – 1 ноября 1976 Комарово,
Сергей Петров, "Тот же Поток-Богатырь".
А вот первоисточник:
ПОТОК-БОГАТЫРЬ
1
Зачинается песня от древних затей,
От веселых пиров и обедов,
И от русых от кос, и от черных кудрей,
И от тех ли от ласковых дедов,
Что с потехой охотно мешали дела;
От их времени песня теперь повела,
От того ль старорусского краю,
А чем кончится песня — не знаю.
2
У Владимира Солнышка праздник идет,
Пированье идет, ликованье,
С молодицами гридни ведут хоровод,
Гуслей звон и кимвалов бряцанье.
Молодицы что светлые звезды горят,
И под топот подошв, и под песенный лад,
Изгибаяся, ходят красиво,
Молодцы выступают на диво.
3
Но Поток-богатырь всех других превзошел:
Взглянет-искрами словно обмечет:
Повернется направо — что сизый орел,
Повернется налево — что кречет;
Подвигается мерно и взад и вперед,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
То вдруг станет, тряхнувши кудрями,
Пожимает на месте плечами.
4
И дивится Владимир на стройную стать,
И дивится на светлое око:
«Никому,— говорит,— на Руси не плясать
Супротив молодого Потока!»
Но уж поздно, встает со княгинею князь,
На три стороны в пояс гостям поклонясь,
Всем желает довольным остаться —
Это значит: пора расставаться.
5
И с поклонами гости уходят домой,
И Владимир княгиню уводит,
Лишь один остается Поток молодой,
Подбочася, по-прежнему ходит,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
Не заметил он, как отошел хоровод,
Не слыхал он Владимира ласку,
Продолжает по-прежнему пляску.
6
Вот уж месяц из-за лесу кажет рога,
И туманом подернулись балки,
Вот и в ступе поехала баба-яга,
И в Днепре заплескались русалки,
В Заднепровье послышался лешего вой,
По конюшням дозором пошел домовой,
На трубе ведьма пологом машет,
А Поток себе пляшет да пляшет.
7
Сквозь царьградские окна в хоромную сень
Смотрят светлые звезды, дивяся,
Как по белым стенам богатырская тень
Ходит взад и вперед, подбочася.
Перед самой зарей утомился Поток,
Под собой уже резвых не чувствует ног,
На мостницы как сноп упадает,
На полтысячи лет засыпает.
8
Много снов ему снится в полтысячи лет:
Видит славные схватки и сечи,
Красных девиц внимает радушный привет
И с боярами судит на вече;
Или видит Владимира вежливый двор,
За ковшами веселый ведет разговор,
Иль на ловле со князем гуторит,
Иль в совете настойчиво спорит.
9
Пробудился Поток на Москве на реке,
Пред собой видит терем дубовый;
Под узорным окном, в закутно́м цветнике,
Распускается розан махровый;
Полюбился Потоку красивый цветок,
И понюхать его норовится Поток,
Как в окне показалась царевна,
На Потока накинулась гневно:
10
«Шеромыжник, болван, неученый холоп!
Чтоб тебя в турий рог искривило!
Поросенок, теленок, свинья, эфиоп,
Чертов сын, неумытое рыло!
Кабы только не этот мой девичий стыд,
Что иного словца мне сказать не велит,
Я тебя, прощелыгу, нахала,
И не так бы еще обругала!»
11
Испугался Поток, не на шутку струхнул:
«Поскорей унести бы мне ноги!»
Вдруг гремят тулумбасы; идет караул,
Гонит палками встречных с дороги;
Едет царь на коне, в зипуне из парчи,
А кругом с топорами идут палачи,—
Его милость сбираются тешить,
Там кого-то рубить или вешать.
12
И во гневе за меч ухватился Поток:
«Что за хан на Руси своеволит?»
Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог,
То отец наш казнить нас изволит!»
И на улице, сколько там было толпы,
Воеводы, бояре, монахи, попы,
Мужики, старики и старухи —
Все пред ним повалились на брюхи.
13
Удивляется притче Поток молодой:
«Если князь он, иль царь напоследок,
Что ж метут они землю пред ним бородой?
Мы честили князей, но не эдак!
Да и полно, уж вправду ли я на Руси?
От земного нас бога Господь упаси!
Нам Писанием велено строго
Признавать лишь небесного Бога!»
14
И пытает у встречного он молодца:
«Где здесь, дядя, сбирается вече?»
Но на том от испугу не видно лица:
«Чур меня,— говорит,— человече!»
И пустился бежать от Потока бегом;
У того ж голова заходила кругом,
Он на землю как сноп упадает,
Лет на триста еще засыпает.
15
Пробудился Поток на другой на реке,
На какой? не припомнит преданье.
Погуляв себе взад и вперед в холодке,
Входит он во просторное зданье,
Видит: судьи сидят, и торжественно тут
Над преступником гласный свершается суд.
Несомненны и тяжки улики,
Преступленья ж довольно велики:
16
Он отца отравил, пару теток убил,
Взял подлогом чужое именье
Да двух братьев и трех дочерей задушил —
Ожидают присяжных решенья.
И присяжные входят с довольным лицом:
«Хоть убил,— говорят,— не виновен ни в чем!»
Тут платками им слева и справа
Машут барыни с криками: браво!
17
И промолвил Поток: «Со присяжными суд
Был обычен и нашему миру,
Но когда бы такой подвернулся нам шут,
В триста кун заплатил бы он виру!»
А соседи, косясь на него, говорят:
«Вишь, какой затесался сюда ретроград!
Отсталой он, то видно по платью,
Притеснять хочет меньшую братью!»
18
Но Поток из их слов ничего не поймет,
И в другое он здание входит;
Там какой-то аптекарь, не то патриот,
Пред толпою ученье проводит:
Что, мол, нету души, а одна только плоть
И что если и впрямь существует Господь,
То он только есть вид кислорода,
Вся же суть в безначалье народа.
19
И, увидя Потока, к нему свысока
Патриот обратился сурово:
«Говори, уважаешь ли ты мужика?»
Но Поток вопрошает: «Какого?»
«Мужика вообще, что смиреньем велик!»
Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:
Если он не пропьет урожаю,
Я тогда мужика уважаю!»
20
«Феодал!— закричал на него патриот,—
Знай, что только в народе спасенье!»
Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,
Так за что ж для меня исключенье?»
Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!
Править Русью призван только черный народ!
То по старой системе всяк равен,
А по нашей лишь он полноправен!»
21
Тут все подняли крик, словно дернул их бес,
Угрожают Потоку бедою.
Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс,
И что кто-то заеден средою.
Меж собой вперерыв, наподобье галчат,
Все об общем каком-то о деле кричат,
И Потока с язвительным тоном
Называют остзейским бароном.
22
И подумал Поток: «Уж, Господь борони,
Не проснулся ли слишком я рано?
Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они
Обожали московского хана,
А сегодня велят мужика обожать!
Мне сдается, такая потребность лежать
То пред тем, то пред этим на брюхе
На вчерашнем основана духе!»
23
В третий входит он дом, и объял его страх:
Видит, в длинной палате вонючей,
Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках,
Собралися красавицы кучей.
Про какие-то женские споря права,
Совершают они, засуча рукава,
Пресловутое общее дело:
Потрошат чье-то мертвое тело.
24
Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,
А они восклицают ехидно:
«Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!
Современности вовсе не видно!»
Но Поток говорит, очутясь на дворе:
«То ж бывало у нас и на Лысой Горе,
Только ведьмы хоть голы и босы,
Но, по крайности, есть у них косы!»
25
И что видеть и слышать ему довелось:
И тот суд, и о Боге ученье,
И в сиянье мужик, и девицы без кос —
Все приводит его к заключенью:
«Много разных бывает на свете чудес!
Я не знаю, что значит какой-то прогресс,
Но до здравого русского веча
Вам еще, государи, далече!»
26
И так сделалось гадко и тошно ему,
Что он наземь как сноп упадает
И под слово прогресс, как в чаду и дыму,
Лет на двести еще засыпает.
Пробужденья его мы теперь подождем;
Что, проснувшись, увидит, о том и споем,
А покудова он не проспится,
Наудачу нам петь не годится.
<Начало 1871>, Алексей К. Толстой
Впервые — в журнале «Русский вестник», 1871, т. 94, № 7, с. 253—259 под заглавием «Песня о Потоке-богатыре».
Поток (или Потык) — герой русских былин.
Кимвал, тулумбас — старинные ударные музыкальные инструменты.
Мостницы — половицы.
На другой на реке — на Неве, в Петербурге.
Куна — денежная единица в Древней Руси, соответствующая 2,73 гр. серебра. При текущих ценах на серебро в современных деньгах порядка 25 000 рублей.
Вира — штраф за убийство по древнерусскому праву.
Общее дело. — В публицистике и разговорном языке 60-х годов XIX века эти слова нередко обозначали революцию.
Называют остзейским бароном. — Остзейские (прибалтийские) помещики-немцы были одной из самых реакционных групп российского дворянства; из их среды вышли многие реакционные государственные деятели дореволюционной России.